Ранние демоны — бедность, глухота, мистика, иконки с чертями
Франсиско родился в деревушке Фуэндетодос, где даже козы боялись скуки. Папа — позолотчик, мама — из обедневших аристократов, что дало Гойе редкий коктейль: бедность с завышенными ожиданиями. Его с детства тянуло не к мечам и лошадям, как других мальчишек, а к странным лицам и теням — он срисовывал всё: от священников до подвыпивших соседей.
Учился у Хосе Лусана в Сарагосе, но рано понял: академия — это не про него. Ему нужно было пространство, мрак и драма. В Мадрид он приехал с амбициями, но без рекомендаций. Вскоре попал в Рим, где не столько учился, сколько наблюдал за падением морали и величия.
С юности Гойю интересовали не только тела, но и души, особенно те, что трещали по швам. Его искусство рождалось из слияния католической Испании, боли, мистики и откровенной анархии. Тогда же начались первые странности: болезни, приступы, мания — но он списывал это на вдохновение. До глухоты было рукой подать. И она не заставила себя ждать.
Король страха — придворный художник, лицемерие двора, скрытые ужасы
Карл IV, король, выглядевший как мясник на выходной, позировал Гойе с выражением неуверенного телёнка, который забыл текст. Его супруга, королева Мария-Луиза, была настолько властной и холодной, что даже её портрет Гойя рисовал с дрожащей рукой. Но Гойя не льстил. В отличие от большинства придворных, он не мазал холст патокой. Он рисовал правду — в смокинге. Его портреты королевской семьи были словно лакмусовая бумажка, показывающая уровень гниения власти.
Официально он был украшением двора. Неофициально — шпионом реальности, сидящим под троном с блокнотом. Он видел, как стареющие министры напудривают лица, будто это спасёт их от исторической ответственности. Как духовенство, обещающее рай, торгует индульгенциями в два раза дороже, если у тебя титул. Он наблюдал, как государство разлагается — и всё это фиксировал.
Но в отличие от лизоблюдов, Гойя записывал не только то, что хотели услышать. Он понимал: то, что скрыто — куда страшнее. И это «страшнее» он начал выносить наружу. В набросках, в записях, в серии «Капричос». Это был не просто сатирический сборник гравюр — это была бомба замедленного действия, отправленная почтой в будущее.
«Сон разума рождает чудовищ» — самый известный лист из серии — был не художественным метафорическим высказыванием, а буквально дневником. Он знал, о чём говорит. Потому что спал рядом с чудовищами, ел за одним столом с демонами в париках и костюмах, и улыбался им так, чтобы не выдать тошноту.
Он стал королём страха не потому, что хотел пугать. А потому что понял: единственный способ выжить среди чудовищ — это приручить их с помощью кисти.
Любовь и безумие — герцогиня Альба, страсть, ревность, слухи
Гойя — человек, который писал мрачные демоны и тёмные тайны, но сердце его билось в ритме настоящей драмы, достойной испанского сериала с интригами, ревностью и скандалами.
Главная героиня — герцогиня Мария Тереса де Альба, женщина-легенда, яркая, властная и соблазнительная, словно живая феерия страсти. Говорят, их связывала не только дружба и взаимное восхищение талантом. Поговаривали даже о тайной страсти, которая взрывала дворец огнём и ревностью.
Герцогиня, по слухам, была одновременно музой и проклятием для художника. Она носила чёрное, словно скорбь всей Испании, но в глазах горел огонь, который сводил с ума даже самых холодных аристократов. Гойя же, уставший от лицемерия и тревог, находил в ней что-то живое, что заставляло его забывать о глухоте и боли.
Слухи вокруг их отношений будоражили светское общество. Одни говорили, что он написал её портрет с особой нежностью и страстью, другие — что герцогиня ревновала и даже шантажировала художника, не желая делиться его вниманием с кем-то другим.
Ревность, как водится в лучших драмах, была с обеих сторон. Гойя не был ангелом — в его жизни появлялись и другие женщины, и скандалы, и ночи, полные алкоголя и бури. Но именно эта сложная, тёмная связь с герцогиней Альба вдохновила его на создание одних из самых загадочных и чувственных портретов, где на грани между любовью и безумием — словно танец огня и тени.
Ведь искусство Гойи — это всегда игра с огнём. Его любовь — не розы и поцелуи, а огонь, который сжигает и очищает, оставляя за собой пепел страсти и воспоминаний.
Чёрные картины — фрески ужаса, дом «Квинта дель Сордо», смерть на стенах
В середине 1810-х Франсиско Гойя, уже почти полностью глухой и отрезанный от мира, начал работу, которая стала манифестом его внутреннего ада — знаменитые «Чёрные картины». Эти фрески — не просто произведения искусства, а настоящее погружение в тьму, что поселилась в его душе и стенах его дома, виллы под названием «Квинта дель Сордо» — «Вилла глухого».
Вместо привычных пасторалей и светлых сцен — мрак, безысходность и призраки. Там бродят ведьмы и демоны, люди превращаются в монстров, а смерть — неотвратима и безжалостна. Гойя не пытается прятать страхи, он устраивает им пиршество прямо на своих стенах, как будто говорит: «Вот, смотрите — это наша реальность, без прикрас».
Эти работы не предназначались для выставок и восхищения — они были его личной исповедью, обращённой к самому себе и будущим поколениям. Полотно покрылось теми же ужасами, что он видел в мире, но теперь без фильтров и масок.
«Я не хотел бы быть современником моего времени», — писал он, а его «Чёрные картины» — это не просто хроника эпохи, а жёсткий комментарий к человеческой природе, где жестокость, страх и отчаяние правят балом.
Каждая фреска — словно тёмное зеркало, в котором отражается не только Испания того времени, но и бесконечный внутренний кошмар художника. Смерть буквально висит в воздухе, а сам дом становится камерой пыток для его разума.
Гойя — не просто живописец, а провидец безысходности, который рисовал не свет, а тень, не надежду, а конец.
Политика и насилие — инквизиция, война, репрессии, «3 мая 1808»
Гойя жил в Испании, где инквизиция была не историческим фактом, а очень даже действующим предприятием по обжарке еретиков на медленном огне. Короли менялись, мода менялась, а вот костры — всегда в тренде. Гойя же был человеком, который видел всё и не умел смотреть в другую сторону. У него хватало клиентов из числа тех, кто подписывал смертные приговоры, — но при этом хватало и наглости рисовать то, от чего у этих же людей дрожали руки.
В 1808 году Франция решила, что Испания — это удобная дорожка к мировому господству. Наполеон прислал своего брата Жозефа с короной, а испанцы ответили тем, чем всегда отвечают гордые и голодные народы: восстанием, фанатизмом и горой трупов. Гойя видел, как на улицах Мадрида французы и испанцы убивали друг друга с такой изобретательностью, что казалось — война не просто несёт смерть, она делает из неё шоу.
В результате родилось одно из самых мощных полотен в истории — «3 мая 1808 года». Белоснежная рубаха центрального героя, поднятые руки — словно крест, но вместо спасения впереди стволы ружей. Здесь нет героизма, только обречённость. Гойя не рисовал эпос, он рисовал холодный факт: смерть — это грязь, страх и отсутствие выхода.
А ещё он был свидетелем работы инквизиции — суда, где обвинение в ереси можно было получить за неправильный жест в церкви или лишнее слово за ужином. Гойя понимал: религиозный фанатизм и военное насилие — это близнецы, которых кормят из одной миски. И, хотя его заказчики могли быть теми же людьми, кто подписывал ордера на пытки, он умудрялся в своих гравюрах оставлять послания вроде: «Сон разума рождает чудовищ».
В итоге он стал летописцем насилия своего времени, но не в парадных позах, а в той грязи, в которой оно и живёт. И это было слишком честно, чтобы оставаться просто искусством — это стало обвинением.
Эмиграция Гойи — это не красивая история о «поиске вдохновения за границей»
Это история человека, который к концу жизни потерял всё: здоровье, любовь, родину, друзей — и остался один на один с тенью собственной славы.
В 1824 году, уже почти глухой и истощённый, он покидает Испанию. Официальная версия — поездка в лечебные воды французского города Бордо. Неофициальная — бегство от удушающей политики Фердинанда VII, чья реставрация абсолютной монархии принесла в страну страх, доносы и костры. Для Гойи, пережившего инквизицию, казни и войны, это было как вновь оказаться в лапах того самого чудовища, с которым он всю жизнь боролся.
Бордо встретил его иначе, чем Мадрид. Здесь не было ни королевских заказов, ни завистливых коллег, ни придворных интриг — только сырые ветра Атлантики, французское вино и воспоминания, которые кусали, как дикие псы. Он продолжал работать — создавал литографии, портреты, и даже, по иронии, освоил новые техники, словно его искусство, как старый воин, отказывалось умереть вместе с телом.
Но одиночество не отступало. Смерть забирала близких, один за другим. Герцогини, друзья, модели, спутники — все растворялись в прошлом, оставляя его в компании призраков, которых он сам когда-то нарисовал. Его поздние работы в Бордо уже не были ни о красоте, ни о славе — это были тихие, почти шёпотом сказанные признания человеку, который знает, что конец рядом.
Франсиско Гойя умер в 1828 году, вдали от Испании, так и не увидев свою родину снова. А может, и не желая видеть — ведь Испания для него была не только домом, но и той тюрьмой, из которой он всю жизнь пытался вырваться.
Наследие проклятого гения — влияние на сюрреализм, символизм, XX век
Гойя умер в 1828 году, старый, глухой, и, по общему мнению, окончательно свихнувшийся. Но вот в чём парадокс — безумие Гойи оказалось куда рациональнее здравого смысла его века. Он видел то, что все предпочитали не замечать, и писал то, что люди боялись даже подумать. И именно за это его полюбили будущие поколения, у которых вкус к кошмарам был развит куда лучше, чем у его современников.
В XX веке его работы вытащили из полумрака музейных залов и поставили в один ряд с пророками и предвестниками нового искусства. Сюрреалисты — от Дали до Магритта — видели в Гойе старшего брата, который просто родился на сто лет раньше. Его «Капричос» с чудовищами, порождёнными сном разума, стал манифестом для всех, кто верил, что сны страшнее реальности.
Символисты любили Гойю за умение говорить намёками, за скрытые смыслы, за ту самую вязкую атмосферу, где изящная дама может обернуться ведьмой, а праздник — казнью. Он умел прятать ужас в складках бархатной драпировки.
Влияние Гойи чувствуется даже там, где его имя не произносят. Его тени ползут по кадрам Бунюэля, его мрак — в фильмах Хичкока, его саркастические ухмылки — в рисунках политических карикатуристов. Он стал не просто художником, а культурным вирусом: заразил искусство идеей, что правда — это не свет, а тьма, и что только в темноте видно по-настоящему.
И вот в этом — проклятие и величие Гойи. Он прожил жизнь, от которой хотел бы сбежать любой, но оставил картины, от которых никто не может оторваться. Даже спустя два века он продолжает шептать нам из глубины холста: «Разум спит — чудовища просыпаются».
Топ-3 самых дорогих работ Франсиско Гойи
Портреты доны Марии Викенты Баррусо Вальдес и её матери, доны Леоноры Антонии Баррусо
Это дуэт — редкий случай, когда памяти о женщине создаются не одиночные, а парные портреты. В начале 2023 года на аукционе Christie’s в Нью-Йорке они ушли за £13,6 млн (≈ $16,4 млн с учетом сборов), установив новый рекорд для Гойи
«Suerte de Varas» (Бой быков), 1824
Яркая, напряжённая сцена корриды — кусок позднего Гойи, укол адреналина и напряжённости. В 1992 году Лос-Анджелесский музей Гетти купил эту работу на аукционе за $7,4 млн, что стало рекордом для художника на тот момент
Los Angeles Times
«Натюрморт с мёртвыми зайцами»
Страшноватый, но гипнотический натюрморт Гойи с зайцами, который хранился в семье художника до середины XIX века, всплыл на аукционе в 2003 году и ушел за £3,14 млн, что составляет около $4–5 млн на тот момент — почти в 150 % выше оценочной цены
Гойя не создавал произведения для социальных сетей или хайпов — он оформлял страх, власть, смерть и человеческое нутро. И если его картины вдруг начинают стоить миллионы… знаете, это не просто деньги. Это — признание, что его внутренний кошмар — это зеркало, которое мы не можем отложить.
Эта история вдохновила вас? Напишите в комментариях и подписывайтесь, чтобы вместе обсудить важные темы! 💬