Если бы российский рэп был супом, то Pharaoh — это тот самый перец, от которого глаза лезут на лоб, а язык ищет спасительный глоток «Колокольчика». Глеб Голубин, он же Cold Siemens, он же «Фараон без пирамид», родился 30 января 1996 года в Москве — городе, где даже снег пахнет амбициями. Его детство — это не сказка про футбольные победы (хотя за ЦСКА и «Динамо» он бегал, пока не понял, что мяч круглый, а жизнь — нет), а история о том, как сын гендиректора «Динамо» променял бутсы на микрофон. Папа хотел, чтобы Глеб забивал голы, но он выбрал забивать правду — в рифмах, острых как лезвие.
В 14 лет он уже знал, что журфака МГУ ему мало — душа требовала битов, а не билетов в Большой театр. После школы — побег в США, где он впитывал cloud-рэп, как губка впитывает дешёвый виски. Вернулся с мечтой: взорвать русский хип-хоп, как чеченский «Тополь-М». И ведь взорвал! Первые треки записывал в подвале, где пахло сыростью и юношеским максимализмом. Псевдоним «Pharaoh»? Это как назвать хомяка «Цезарем» — смешно, пока он не начинает грызть трон фейков.
2014 год. Выходит «Ничего не изменилось» — трек, который стал гимном всех, кто ненавидит понедельники, родителей и свою тупую работу. Клип снят на iPhone, бюджет — пачка «Беломора» и три банки «Ягуара». Но это было только начало. Потом — «Black Siemens». Чёрный лимузин, лицо, как у ангела-изгоя, и припев, который врезается в мозг, как дреды в пробку. 10 миллионов просмотров за неделю? Легко! Фанаты рвали волосы в истерике: «Кто этот парень, и почему он не зовёт меня в свой Lincoln?».
А дальше — микстейпы, как удары кувалдой: «Уаджет», «Dolor», «Phuneral». Каждый релиз — плевок в лицо правилам. Он пел о депрессии, как другие о любви — без соплей, зато с кровью на губах. «Розовый Флойд»? Нет, «Pink Phloyd» — альбом, после которого даже гопники из Люберец начали цитировать Ницше. А ещё он умел исчезать. То объявит: «Ухожу из музыки!», то выкатит трек «Rari» и смотрит, как все ползают на коленях: «Вернись, мы простим!». Его Dead Dynasty стала сектой для избранных — тех, кто готов продать душу за бит с привкусом пепла.
Личная жизнь? Тут Pharaoh разбрасывался девушками, как Тимур Батрутдинов — шутками. Катя Кищук из «Серебра»? Мило, но не долго. Алеся Кафельникова, дочь теннисного царя? Папа Евгений рвал волосы на груди: «Она же принцесса, а он… рэпер!». Глеб лишь пожимал плечами: «Любовь — это как фитнес-браслет. Надел, пописал в сторис, снял». А потом — Соня Егорова, ведьма из «Битвы экстрасенсов». Свадьба в 2023-м? Это как смешать «Горько!» с «Аум Синрикё». Говорят, на церемонии вместо голубей выпускали летучих мышей, а торт был в форме гроба. Романтика!
Но за всеми кликами и хайпом скрывался парень, который в 3 часа ночи слушает Cure и рисует в блокноте черепа. Его альбом «Правило» (2020) — это крик в пустоту: «Я устал быть богом для тех, кто не верит даже в себя». «Million Dollar Depression»? Это не название альбома, а диагноз поколения. А когда он выпустил «Соната ей», фанаты плакали: «Боже, он же настоящий поэт!». Да, поэт, который рифмует «боль» с «соль» и продаёт это как NFT.
Сейчас он живёт в Москве, в квартире, где стены цвета хаки, а на полках — «Преступление и наказание» рядом с кубком за «Лучший клип года». Говорят, по ночам он пишет новый альбом, где каждый трек — это письмо самому себе из прошлого. А ещё он коллекционирует татуировки: на груди — «Дух Святой» на церковнославянском, на руках — Босх и Нирвана. Это как носить на себе википедию своей души — открытую, но непонятную для чужих.
Почему он стал голосом поколения? Потому что он — зеркало, в котором миллионы видят своё отражение: с потёртым капюшоном, сигаретой в зубах и криком «Я НИКАКОЙ!» в пустоту инстаграма. Он не спаситель, не пророк. Он — тот самый друг, который говорит: «Да, жизнь — дерьмо. Но послушай этот бит, и maybe станет чуть легче». И ведь работает!
P.S. Если после этой статьи вы полезли гуглить «Black Siemens текст», то Pharaoh уже победил. И да, «скр-скр» — это звук ломающихся стереотипов.