Пётр Павлович, вы заинтриговали нас фразой, что вы не такой художник, как все. И путь у вас какой-то не такой. Рассказывайте!
Да, путь был своеобразный. Многие художники с детства мечтают быть художником. Я, честное слово, никогда об этом не мечтал. Увлёкся рисованием поздно - в пятом классе. А до этого и не помню себя рисующим.
Вот у моего старшего брата способности были. А у меня увлечения были ремесленные. Я всегда был возле отца, а он мастеровой, делал всё: и жестяные работы, и деревянные. Помню себя постоянно с топором в руках. У дома калиточка была на столбиках, я этот столбик до того дотесал, что отец спохватился: скоро упадёт.
Рисовать я начал в пятом классе, после того, как на Форштадте, где мы жили, построили новую школу, великолепное двухэтажное здание. А до этого учились в бараках – был целый комплекс из нескольких сооружений: и учебные классы, и мастерские.
В сентябре, на первом же уроке рисования учитель Градов Александр Андреевич поставил овощной натюрморт: свёкла, морковка, капуста. А сам походил по рядам, посмотрел и обратил внимание на меня: «Приходи в изокружок в школу».
Вот с этой первой капусты и свёклы я увлёкся рисованием. Стал книжки про художников читать в библиотеке на 30-м квартале и всё, было в ней про передвижников, наше реалистическое искусство, прочитал.
Походил какое-то время в изокружок, а потом педагог предложил мне пойти в кружок в Дом пионеров Кузнецкого района. Видимо, какие-то способности были во мне, потому что через несколько месяцев преподаватель изокружка в Доме пионеров сказала мне, что больше она меня ничему не научит и отправила в студию во Дворце алюминщиков. Там я почему-то попал не в детскую, а во взрослую студию, к Луканину Константину Трофимовичу. Он увлекался резьбой, маркетри (мозаика из шпона дерева разных пород). Поскольку я тоже был немножко рукодельник, он меня увлёк: дал кедровую досточку, инструменты – я вырезал подсолнух. Потом мне отец на заводе заказал стамесочки всевозможные, и я какое-то время занимался резьбой. Ну и параллельно писал натюрморты, постановки, пейзажи на пленэрах. Константин Трофимович был большой любитель пленэра и мы часто в Топольники, на крепость ходили пешком.
Да, я рисовал, но даже не представлял, что такое жизнь художника, работа художника. Ну а потом приехал Валентин Владимирович Чепурченко (в быту его звали Чепура). В 60-м году он после Ярославского училища не поступил в институт и пришёл во Дворец алюминщиков преподавать в студии рисунок. И хорошо, профессионально поставил дело. Он-то нам немножко глаза открыл, чем занимаются художники. Принёс свои работы – и натурные постановки, и обнажёнку, рисунки, живопись, эскизы всевозможные. Общение было простое очень. Чепурченко прекрасно окончил училище – у него диплом один из лучших за всю историю нашего Ярославского училища, это абсолютно точно. В то время школа была очень серьезная, подготовка на хорошем профессиональном уровне, педагоги достойные. На занятиях он нам много рассказывал про Ярославль, город меня покорил: совершенно другой, не такой, как наш. В то время художественного училища в нашем регионе не было – ближайшие в Иркутске и Красноярске. И Валентин Владимирович порекомендовал мне поступать в Ярославль. С этого всё и началось.
Как думаете, кто из родни передал Вам талант по наследству?
Родители мои – Павел Николаевич и Прасковья Иванова – были репрессированы. Отец из Подмосковья, а родители мамы из Тамбовской губернии.
Видимо, по линии отца были какие-то наклонности к рисованию. Среди репрессированных родственников отца был его двоюродный брат Сергей Петрович Резчиков (у нас фамилия через букву «Щ», а у него через «З» пишется). И сейчас в Москве у меня родственники по его линии живут, с фамилией через «З». В паспортных столах, где оформлялись документы, люди работали не большой грамотности. Семь классов было – уже считался грамотным. Этот двоюродный брат отца был художником на Кузнецкстрое. Ну, чем он там занимался? Агитационные плакаты писал всевозможные, наглядную агитацию, которая призывала, мобилизовала рабочих к ударному труду. Они жили на Нижней колонии, ближе к строящемуся комбинату. Дядька был очень интересный человек, развитый: окончил реальное училище в Подмосковье. Отец у него был земский врач и мог позволить ему образование получить. Сергей Петрович был весёлый, общительный человек, великолепно играл на гармошке, артистически пел. Полный был, пузатенький, всегда в пиджаке и галстуке (потом, когда Карлсон появился, я понял, как он на него похож). В разговорах Сергей Петрович упоминал молодых художников Петра Котова и Александра Бубнова, которые были командированы на строящийся комбинат. Позже я узнал, что Александр Холодов, Володя Борцов, Виктор Мацебора, Валерий Лукьянчиков начальные уроки брали у него.
Мои же родители и деды были ремесленники. К образованию не стремились, их устраивало ремесло, которым они занимались. Семья большая, все работящие, и жили лучше, чем те, кто не хотел работать. Но в 30-е годы появились доносчики, и их выслали из Подмосковья по 58 статье. Вначале дед был на Урале, потом его перевели в Сибирь. Сюда он вызвал семью: бабушку мою, детей. Отцу тогда было 12-13 лет, он с 1914 года. Он подростком ещё был, его психика приняла все угрозы, он никогда ничего не рассказывал.
Отец мамы был репрессированный, поднадзорный. Кое-как они в Рубцовске какой-то саманный домик себе построили. Мама у меня совершенно безграмотная была, она даже в школе не училась: семья большая была, ей с 6 лет пришлось быть нянькой, её «в люди» отдавали. Это были 1920-е, тяжёлые годы.
Нас, детей, в семье тоже было шестеро: пять пацанов и одна девочка. Я третий ребёнок. Первый с 1937-го, я с 1945-го, сестра с 1947-го, брат с 1949-го, и последний брат с 1955-го. Мама рассказывала, что была ещё Зоя 1939-го года рождения, но у неё в младенчестве менингит случился. Условия были тяжёлые: никакой поликлиники на Форштадте не было, много позже фельдшерский пункт появился, а до этого всё только в Кузнецке. Родители были молодые, забитые. Отец очень боялся того, что он репрессирован, видимо, давление было очень сильное. В армию репрессированных не брали одно время, боялись: вдруг они там что-то сделают неугодное. И на фронт его уже взяли в 1942-м или 1943-м году, когда необходимость в солдатах стала острой.
А где на Форштадте жили, на какой улице – на Картасской, Зелёной, Достоевского? Что помнится из детства?
Родителям как спецпереселенцам, дали вначале комнату в бараке в конце Форштадта, у материально-технической базы геологоразведки, на улице Райсоветской. Там первое время мы жили, а потом они построили свой небольшой домик. Там был 25-ый магазин, мостик через речку Казачку, школа.
Позже, когда из бараков жителей выселили, там организовали детский дом. Отец какое-то время в нём работал: то застеклить надо, то что-то подремонтировать. Мать, по-моему, тоже одно время туда ходила стирать бельё. Помню этих мальчишек детдомовских. Я познакомился с братьями Ваней и Васей, моими ровесниками из европейской части. Родителей у них не было, погибли. Мы с пацанами приходили к ним играть. И они к нам домой приходили. А потом детский дом перевели на Советскую площадь, и хотя все связи утратились, какое-то тёплое чувство осталось от общения с этими обездоленными. Мы жили не лучше, но у нас родители были, семья. Этих мальчишек было жалко.
Помню, когда кинотеатр «Экран» построили, мы с товарищем зимним вечером пошли смотреть новый цветной фильм «Василий Суриков». До сих пор впечатления остались! Кинотеатр был полностью забит народомтелевизоров в домах практически не было.
Семья была большая, а в магазине с хлебом были проблемы, его быстро разбирали. Мама пошлёт за хлебом – в нашем 25-ом магазине нет, так мы, босоногие, идём в магазин у мостика. И если там тоже нет, идём дальше, в средний магазин на улице Картасской. Потом поднимаемся на Советскую площадь (тогда называли «Почта»). Там магазины были какие-то, в них хлеба тоже нет или кончается. Мы пешком идём в сторону Дворца алюминщиков, которого тогда ещё не было. А там, где сейчас у меня мастерская на ул. Чекалина, был ферросплавный магазин и клуб КЗФ (в нём я подростком смотрел фильмы «Олег Дундич», «Чапаев»). Наконец-то купишь там хлеба, а потом через болото с трясинами жуткими (где сейчас отсыпали. гаражи настроили) по тропочке возвращаешься домой.
Форштадт тогда активно строился, это же рабочий пригород, посёлочек заводской. Помню грязь на улицах непролазную, улицы ещё не были отсыпаны гравием, земля жирная, место-то низкое было. Машины возили строительные грузы, постоянно буксовали. Мы, пацаны, услышим, что где-то за три переулка машина шумит, надрывается, шофёр мучается весь в грязи – мы туда ватагой прибегаем, что-то под колёса подкладываем, помогаем ему.
На Картасской улице мой крёстный жил с пожилой матерью. Они были высланы с Западной Украины. Я к ним часто забегал, когда за хлебом ходил: попить, отдохнуть в жаркий день. Они всегда принимали, угощали квасом, кормили, если было, чем (а у них было всегда, потому что была корова своя). В летнее время на пустыре у геологической базы у них был хутор: какие-то жерди, навес. Там они летом и жили, скотину пасли. Когда мне 7 лет исполнилось, мать меня послала пригласить крёстного на день рождения. А день рождения – это же какой-то подарок, может быть, будет. А у них стоял маленький, может быть, даже серебряный будильничек. Я сидел и мечтал, что он подарит мне этот будильник, какое было бы счастье! Так совпало, что день рождения у меня 21 января, у сестры 30 декабря, а у брата 12 декабря. Поскольку семья была богатая детьми и небогатая на всякие средства, решили устроить общий праздник. Много гостей пришло, близкий круг друзей, родственников, соседей – таких же простых людей, репрессированных, многие из Подмосковья. И какое же счастье у меня было, когда крёстный подарил отрез коричневого сатина. Мать потом мне рубашку сшила. Представляете: рубашка новая!
Вас часто называют певцом Новокузнецка и Кузнецкого района. И это справедливо – настолько тёплые, трогательные, душевные, я бы даже сказала, одушевлённые, очеловеченные у Вас уголки любимого города.
Это всё из детства... Мы часто ходили на крепость разрушенную, поэтому тяга к этому месту с детства осталась. В мае в конце учебного года со школьными учителями всегда ходили на экскурсию на крепость. Брали из дома паёк какой-нибудь, на крепость поднимаемся, целый день бегаем, резвимся, играем. Погода почему-то всегда была хорошая!
Когда-то Лариса Георгиевна затеяла выставку «Чёрное-белое». И я для неё дописал картину «На краю». Крепость тогда была полуразрушенная, жалкая – я её как раненого человека перебинтовал, чтобы показать её трагическое настоящее. Слава Богу, потом её немного «разбинтовали».
Базарную площадь очень хорошо помню. Жаль, что мы её потеряли, а это была бы такая изюминка в городе! Она же не зря Базарной называлась – там булочные, мастерские, магазины! В соборе в то время была пекарня. Там работала наша соседка пожилая уже вдова тётя Фая. Внешне грубая, а в душе очень добрая. Она привозила хлеб в наш магазин. Сама на лошади едет, а на телеге хлебная будка с дверками и ящиками. Горячим хлебом из этой будки всегда угощала.
А река! Всё свободное время в детстве проводили на реке – с ранней весны до поздней осени, купались до посинения. Вода холодная уже, домой придёшь, пуп синий, мать ругается. Стали постарше, лет с 14-ти с пацанами уезжали за Междуреченск в тайгу. Ягоду собирали, шишку били. Потом выходили к реке, из сплавного леса сколачивали плот из 4-6 брёвен и сплавлялись до Абашево. Река чистая, можно было пригоршней воду зачерпнуть и напиться, не боясь ничего.
Поэтому мне хочется что-то написать о старом городе, чтобы осталось на память людям, чтобы имели представление о прошлом.
Вы уехали в Ярославль. Как шло обучение? Что дало?
Дало всё! Я до этой поездки нигде не был, ездил только с родителями к родственникам в Рубцовск. Поехал в фуфайке обычной, кирзовых сапогах, и какие-то босоножки были. Сестра Надежда рассказывала, что мама очень плакала, когда я уехал. Полгода плакала, не могла успокоиться, переживала, как я там один. Мне же всего 16 лет было, только паспорт получил.
Поехали мы из Новокузнецка втроём: я, мой товарищ по изостудии Георгий Беляков (сейчас его уже нет, к сожалению) и Саша Алёхин (он в детском секторе учился у Овсянкиной Александры Петровны). Саша – талантливый пацан, акварелист от Бога, но почему-то не сдал экзамена. А мы с Георгием поступили.
На первом курсе директор объявил на собрании, что общежитие строится и к очередной дате Великого Октября его сдадут. Но строительство затянулось до третьего курса, мы жили на частных квартирах.
Ярославль покорил своей богатой старой архитектурой. Многое было в запущенном состоянии; в подвалах ярославского кремля, церквей, монастырей, ещё люди жили – их только начали выселять оттуда, постепенно давали жильё.
На наш курс поступило много ярославских ребят. Большинство из них окончили художественную школу при училище, педагоги их знали. Мы с Гошей на курсе лидерами были, нас Чепура отлично подготовил. Курс был сильный, почти все дошли до выпуска. Педагоги были хорошие, я с доброй памятью вспоминаю этих людей, которые нас, пацанов, из провинции приехавших, опекали, помогали.
Я последний раз был в училище в 2013 году. Всё изменилось, конечно, педагоги поменялись – из тех, кто с нами работал, никого не осталось. Направление обучения изменилось – с уклоном в дизайн и декоративное прикладное искусство. А вот реалистической станковой живописи теперь меньше внимания уделяется.
На втором или третьем курсе на майские праздники мы (я, Тимофеев Валера, Желобков Юрка) поехали в Ростов Великий, до него от Ярославля 40 минут на электричке. Это был 1962 год, в то время ещё можно было свободно по стенам кремля ходить. Забрались на стену, где-то перелезли, добрались до крыши. Дурь какая-то нам в голову пришла: рисовать с крыши. Крыша тёсом покрытая, скат довольно крутой, а ночью дождик прошёл. Я подскользнулся, но мне удалось зацепиться за рёбра досок, иначе я скатился бы вниз и с вами сейчас не беседовал. Конечно, перепугался. Но мы остались там рисовать до вечера. Приехали на 2-3 дня, где ночевать? Народ был тогда какой-то другой. Мы познакомились с каким-то мужчиной и его женой, разговорились и они нас пригласили на ночёвку – недалеко от кремля у них домик был. Отварили картошки, купили какие-то продукты, поужинали, поспали на полу – и так две ночи у них ночевали. Никаких денег они не просили, доверие было, хоть мы и совершенно незнакомые ему пацаны были – а вдруг мы воришки, хоть и с этюдниками?
После того, как вы закончили обучение, как дальше жизнь сложилась?
Я окончил училище очень хорошо: я был пятипроцентником, с направлением на поступление в институт. Диплом на «отлично» защитил. На защите был преподаватель из Суриковского института. И он мне в перерыве сказал: приезжай в Суриковский институт, я буду в приёмной комиссии, найдешь меня, и будешь студентом Суриковки.
Но мы, кто захотели учиться дальше, решили: провалиться на экзаменах, так в Питере! И поехали все в Ленинград – кто в Мухинку, кто в Академию. А в том 1966-ом году было большое землетрясение в Ташкенте. Оттуда приехало много желающих поступить в институт Репина. И я не прошел по конкурсу.
Жили мы прямо в институте, в спортзале. Ребята из Средней Азии все с деньгами были, гулеванили по ресторанам. За полночь возвращались, залезали через окно на первом этаже, и вахтёры на это смотрели сквозь пальцы. Друг с другом вели такие беседы: «Я сегодня звонил в Министерство культуры Узбекистана. Мне министр сказал: «Документы не забирать ни в коем случае. Какие бы вы баллы не получили, вы поступите». Такая вот ситуация сложилась.
Можно было ещё поехать в Москву, успеть поступить в Строгановку. Я дал телеграмму родителям, что нужны 30-40 рублей. И… дал не тот адрес почты. Почему-то решил, что главпочтамт – располагается недалеко от арки Генерального штаба. Раз прихожу – денег нет, другой – денег нет, третий – денег нет. Ну что же, надо ехать в Ярославль, вещи из общежития забирать. А когда вернулся домой, деньги тоже вернулись из Ленинграда. «А почему, – говорят, – ты их не получил?». Ну, тут мне стало ясно. Жалко, но что поделаешь!
Поехал по назначению в Барабинск, в отдел учебных заведений Западно-Сибирской железной дороги. Я пять лет ездил через Барабинск на учёбу, на каникулы. Я все эти годы, проезжая через эти степи, выжженные в августе испепеляющим солнцем и суховеями, думал: «Вот золотые горы пообещай – а ни за что не стал бы здесь жить!». И вот судьба – 9 лет пришлось прожить там.
Первые 3 года преподавал в общеобразовательной железнодорожной школе. И пока был ещё холостой, всё время ходил в дирекцию, спрашивал, прислали ли мне диплом из училища. А мне его всё не присылали и не присылали. И буквально несколько лет назад выяснил, что просто некому было в школе работать учителем рисования, и директор, получив мой диплом, положил в сейф, а через 3 года отдал: вот твой диплом пришёл. Параллельно я много работал творчески, писал этюды.
Встретил в Барабинске красавицу Светлану Сергеевну (её уже 13 лет нет, к сожалению). Она в школе преподавала английский, французский, немецкий языки. Познакомились и как-то быстро, как бывает в молодости, поняли друг друга. Женился, появился ребёнок.
В 75-ом мы переехали в Брянск. Работал я в торговой рекламе – там была замечательная производственная база, работы было много. Рядом – Союз художников, я туда на вечерний рисунок ходил. И через год поехал поступать в полиграфический институт. На экзаменах у меня всё было хорошо: и рисунок, и живопись, и композиция, но мне поставили все тройки. Подал на апелляцию. Мне открыто сказали: «Вы уже сложившийся художник, у вас есть профессия, вы можете работать. Мы же принимаем сюда сырую глину, из которой можем что-то вылепить». А студенты, которые учились в институте, рассказывали: папа-генерал приезжает, дочку ведёт за ручку, заходят к ректору – и она уже студентка. Вот так я второй раз не поступил.
Не удалось в Брянске прижиться, хотя мы там 4 года прожили. Не решили жилищный вопрос, жили на съёмной квартире, а уже сын и дочь были. Жена с Украины, с Черниговщины, но туда она не захотела возвращаться: в городе устроиться было сложно, а в село она не хотела. Куда деваться – поехали ко мне на родину.
Как встретил родной город?
Всегда была ностальгия по этому краю, по тайге, горам, Томи… Я доволен тем, что вернулся на родину. Теперь, конечно, многие моменты нашей жизни в Новокузнецке изменились: и экология, и другие проблемы. А тогда было всё по-другому: бедненько, но чисто, уютно и душевно.
Приехали в Новокузнецк в 1979 году. Ещё до переезда я попросил родителей подыскать мне дом в Кузнецком районе, желательно в перспективе под снос. Родители несколько вариантов предложили, и один из домов, чуть выше Дворца алюминщиков, по улице Чекалина, мне приглянулся. Пока в нём ремонт делали, мы у родителей недели две пожили, а потом переехали и прожили в этом доме 7 или 8 лет. Когда дом снесли, мы получили квартиру на Запорожской и деньги (был такой период, когда и квартиру, и деньги выплачивали).
Я сразу же стал много работать, чтобы иметь какие-то деньги. Ни на кого не рассчитывал – ни на своих родителей, ни на родителей жены, жили самостоятельно. Первый год по возвращении отработал на заводе «Сантехлит», там у меня брат работал. Мне надо было в доме ремонт сделать, а на производстве материалы было проще получить.
Жена работала в системе внешкольного образования, в подростковом клубе при алюминиевом заводе. Её не устраивал частный дом: по утрам надо печь топить. И на алюминиевом заводе она подала заявление на получение квартиры. Её спросили, где муж работает, она объяснила. Меня пригласил профсоюзный лидер НКАЗ Дмитрий Пурпутиди. Я пришёл на приём, меня повели на территорию, зашли к начальнику цеха. Он говорит: «Ну да, в принципе, нам художник нужен… три месяца в году, а остальное время будешь работать в цехе с лопатой, как обычный электролизник». «Нет, – говорю, – меня такое не устраивает». Пятилетний план, соцобязательство, вся эта наглядная агитация для цеха делалась художником в первом квартале, а потом он уходил в цех. У электролизника шёл льготный стаж, на 5 лет раньше выход на пенсию, но я не согласился.
В 1980-м году я устроился в художественный фонд. Как-то с Лукьянчиковым встретились (мы учились в одном училище, он позже меня поступил, хотя по возрасту старше был). Он пригласил: приходи к нам, поговорим. В совете тогда Статных был, Бобкин, Лебедев. Я принёс работы, этюды, рисунки – и меня взяли: ты подготовленный, будешь заниматься оформительской работой.
В этот период Вы много занимались росписью зданий. Что сейчас из проектов в городе сохранилось?
Я как-то сразу попал в бригаду Лукьянчикова и Мигулина, которые на торцах трёх панелек на Кузнецкстроевском должны были сделать сграффито. В советское время, когда строили город, архитекторы закладывали определенные куски в городском пространстве, которые позже должны быть украшены росписями, мозаиками – монументальным искусством. Валера Лукьянчиков с Колей Мигулиным делали эскизы. Когда дело доходило до исполнения, набирали бригаду – меня взяли, Владимира Зевакина, Виталия Карманова, Серёжу Ткаченко.
Картон три на четыре метра примерно. Здание 5-этажное, начинали с верхнего этажа. Нам в помощь дали двух штукатуров, которые наносили слои на стену. Леса строители поставили так, что трапы на первом ярусе были полностью настелены, а чем выше, тем досок всё меньше и меньше. На уровне пятого этажа нам приходилось практически по одной досточке ходить.
Мы приходили в 7 утра, до прихода штукатуров готовили раствор, включали оборудование, к которому было страшно прикасаться – техника безопасности была на грани: палочкой надо было прикоснуться к выключателю, иначе током тебя стукнет, вокруг вода, всё сыро. Раствор готовили дозировано: перемешивали в бетономешалке цемент, известь, песок, пигмент. Потом приходили две женщины-штукатуры, крепкие рабочие бабёнки, но мастера первоклассные, очень красиво и здорово работали.
Первый слой, допустим, охра, второй – охра красная, потом – чёрная, и последний слой белый. На лебёдке подаём наверх бочки с раствором, женщины забрасывают первый слой, выравнивают. Слой тонкий должен быть, 7-8 миллиметров. И нужно какое-то время, чтобы заштукатуренный пласт подвял. А мы в это время освобождаем бочки, промываем начисто: нельзя, чтобы цвета смешались – будет уже не тот оттенок. И быстро готовим второй слой. Пока мы готовим, женщины покурят, побеседуют. Потом третий слой, уже к обеду ближе.
А на улице – сентябрь, мы начали 1 сентября, когда школьники с цветами пошли в школу. Почему-то это всегда тянется долго, всегда не хватает денег, рабочих, какие-то объекты готовят к учебному году, какие-то к зиме. И наш объект – последний. Сентябрь, сами знаете, какой: сырой, дождливый, туманный, холодный. Слои плохо сохнут, а они должны затвердеть. Пока нанесут все слои – уже 4-5 часа дня. И нам обязательно в этот же день нужно перевести, передавить картон, чтобы рисунок обозначить, и начать резать, иначе мы завтра не сможем обеспечить штукатурам фронт работ. И мы дотемна режем пласты. Утром приходим, кто-то продолжает зачистку делать, кто-то готовит раствор – и в таком ритме 20 дней. Хоть работа не из лёгких, мне она нравилась. Видишь каждый день: вот один кусок появился, вот второй, вот уже этаж готов, весь ярус появился. Труд созидательный, радостный! Да и оплачивался нормально. Мы заработали рублей по 500 – на эти деньги можно было месяц заниматься своим творчеством. Так что работа была и выгодна, и интересна, и познавательна, и общение хорошее. Жаль, что сейчас эти сграффито в ужасном состоянии, все закоптились.
Этой же бригадой делали ещё «Кузбассуголь» по эскизу Лукьянчикова – там роспись до сих пор стоит. Её Саша Архиповский реставрировал позже.
На ДОЗе делали клуб. Коля Мигулин сделал эскизы на торец. Меня пригласил, потому что я уже в этой бригаде работал.
В Прокопьевске был кинотеатр «Россия». В фойе сделали сграффито по эскизам Лукьянчикова – но там, к сожалению, сгорело и кануло в Лету. А интерьер был великолепен, Лукьянчиков умел сделать красиво!
Вы пришли в Союз уже сложившимся художником. Как вас приняли коллеги?
Я работал и не мечтал поступить в Союз. У меня тогда такие понятия были (они до сих пор у меня такие), что до вступления в Союз нужно участвовать в 2-3 зональных выставках. Это сейчас в 1-2 городских выставках поучаствовал – и его принимают. Поэтому общий уровень несколько снизился.
А потом смотрю: ребята моложе меня на 15 лет подают заявление в Союз. Ну, думаю, что же я-то сижу? Фотограф Володя Воробьев отснял мои работы в мастерской, чтобы качественные цветные фотографии послать в Москву. Он, конечно, специалист был –до сих пор хранятся те его фотографии, у меня и в Союзе хранятся.
И вот мы в 1996-м году вместе вступили: Толя Брызгунов, Саша Попов, Юра Бухтеев и я. В первый же год я попал на областную выставку, посвящённую милиции. Тогда часто проводили тематические выставки, посвящённые углю, строительству, металлургии.
А через год-два после вступления мне предложили стать председателем. Как председателем? Надо же что-то знать, понимать в этой среде – ни в коем случае! Тогда на отчетно-выборном собрании председателем избрали Виталия Берзина, а меня в правление. Три года я в правлении работал. Как-то Виталий Берзин накосячил немножко, и это вылезло на правлении. Я и Саша Попов ушли тогда, высказав Виталию, что не можем с ним работать, раз он за нашей спиной какие-то дела делал неприличные для общества нашего. Но мы сделали неправильно: мы ему открыли широкую дорогу к его неправомерной деятельности. Царство Небесное Виталию, теперь это уже все давно ушло.
Позже выбрали меня председателем, хотя я тоже не хотел. Я Пете Сиротюку тогда предлагал: «Петя, давай ты, у тебя высшее образование, более высокий уровень». Он в отказ: «Не-не-не-не, ни в коем случае». Они все хитрые были, знали, как сложно быть председателем: между молотом и наковальней находишься. Хочешь что-то сделать, а тебе всяческие препоны ставят, интриги плетут. Я уже и в бригадах поработал, и на выставках поучаствовал, и оформлением занимался, и творчески работал (всё время писал, композиции какие-то делал, к выставкам готовился), и общался с творческими людьми – вот за меня и проголосовали.
Вы много лет возглавляли новокузнецкое отделение СХР. Что делали как председатель, очертите круг Ваших обязанностей.
Это было начало 2000-ых годов. Тогда ещё у нас на Октябрьском проспекте, 6, где было помещение, где изначально Художественный фонд размещался: директор Холодов, бухгалтерия, мастера, материальный склад и 3-4 зала, в которых выполнялись крупноформатные работы.
И вот пришли новые времена с людьми предприимчивыми, которые к собственности кинулись. И захотелось им на этом месте открыть водочный магазин. Я с благодарностью вспоминаю наше правление – и Петра Сиротюка, и Александра Попова – мы встречались 2-3 раза в неделю. Постоянно решали какие-то проблемы: кто-то приходил, пинком дверь открывал: «А вы знаете, у меня тесть в администрации работает. Я вас перевезу в барак на Малоэтажку, или в Куйбышевский район, или в Редаково. А это помещение мне отдадут, потому что у меня связи, у меня перспективы». Приходилось идти к Мартину, к Роккелю, к Нефёдову. И в администрации с ними встречаться, и к себе их приглашать, и выставки им делать. Они обещали помочь, и, кстати, помогали, не смотря на трудности.
Шорохов Александр Михайлович (он недвижимостью в администрации города занимался в то время), присылал телефонограммы в фонд. Раиса Ивановна Мигулина, работавшая там секретарём, мне сообщала: «Пётр Павлович, тебя снова Шорохов вызывает, готовься на ковёр». Прихожу к нему в кабинет, он спрашивает: «Что, принёс ключи от Октябрьского, 6?». «Нет, не принёс, – говорю, – Почему я должен приносить? Это помещение нам городом передано, мы в нём работаем от основания, не захватчики. Будем обращаться за помощью к главе города, к Сергею Дмитриевичу Мартину». Шорохов человек доброжелательный был, но выполнял свои функции, видимо, кто-то на него давил, что-то ему обещал.
Написал я Сергею Дмитриевичу письмо, получил ответ, что никаких поползновений нет. Но ситуация продолжалась года три подряд. Как конец года – так Шорохов вызывает. Первый раз вызвал – атаку, вроде, отбили. Второй год вызывает – история повторяется, опять на Сергея Дмитриевича приходится выходить с этим вопросом. Шорохов затихает до следующего декабря. И вновь в конце года вызывает.
Таких попыток было много. Кроме Шорохова, какая-то фирма керамистов (Ольга Михайловна Галыгина у них тогда работала) очень активно хотела заполучить это помещение. Место хорошее, в центре города, светлое, просторное, подвал большой. У этих мастеров керамика была для бытовых целей. А офис размещался где-то во дворах на Ермакова, мы туда с Петей Сиротюком и Сашей Поповым приходили, знакомились с ними. Они нам золотые горы обещали, опекать, защищать, помогать. Предлагали создать центр и методом голосования определять нашу позицию и политику. Вроде бы демократично, только с их стороны два представителя, а со стороны Союза – один. Говорю им: «Ребят, но так же не бывает, это не равноправие. Вы сразу два голоса имеете и любое решение проведёте против нас». Естественно, на этом переговоры закончились. Они давили на нас, начались ссоры, дело дошло до начальника управления культуры Маслова. Михаил Михайлович тогда сказал, чтобы ни в коем случае никаким керамистам ничего не отдавать. Только почувствовав поддержку с его стороны, они отступились от нас.
Кроме бытовых проблем, и творческие дела были: выставки постоянно проводили на Октябрьском, 6. И самодеятельных художников экспонировали, и иногородних – мысковчан, прокопчан. Они всегда приезжали с песнями, с театральным действом. Там небольшой городок, самодеятельность развита, и они себя проявляли. Выставки всех наших ветеранов-фронтовиков провели. Помню, Левченко выставка замечательная была: небольшие работы, но это чудо было! Кадышева выставка была. Всех, всех, всех, потому что выставочный зал должен работать.
Жить не на что было, а содержать надо. Если раньше бюджет за счёт Художественного фонда, с их заказов и отчислений формировался, то тут фонда не стало, а штат остался – бухгалтер, секретарь, склад какой-то. Зарплаты никакой лично у меня в то время не было, потому что председатель была должность выборная, да и платить было нечем. Потом часть помещения нам разрешили сдавать в аренду. Когда арендаторы появились («Билайн», например), мы немножко стали получать, правлению платить.
Зачастую мастерская для художника важнее дома. А какое место она занимает в Вашей жизни? Как вы работаете, как строится Ваш день? Есть ли у Вас какие-нибудь ритуалы, которым Вы следуете, прежде чем начать творить?
У меня мастерская была на 30-м квартале, где сейчас музыкальная школа на Чекалина, 13. Я в этой мастерской с 1987 года, почти 40 лет уже. Дом сдали в эксплуатацию, и нам там дали мастерские. Там были мастерские у Коли Статных, Коли Ротко, Игоря Бессонова. Мигулин Коля часто в гости приезжал. Пивоваров, Зевакин, Каменев, Ткаченко, Кулапин бывали.
Был период, когда зимой в мастерской было очень холодно, 11-12 градусов тепла, и ничего не могли сделать с отоплением, всё прохудилось. Руки мёрзнут, зябнут, в валенках работать некомфортно. Приходилось в день 2-3 раза вставать под душ прогреваться, чтобы организм какое-то время сохранял тепло. Сосед внизу жил на 4 этаже, человек очень требовательный к быту, сам занимался ремонтом квартир. Как-то в гости пришёл, посмотрел мои инженерные сети, говорит: «Ты меня скоро зальёшь. Давай-ка что-то делать!». Мне этот сосед очень помог: и сварщика привёл, с которым на объектах работал, и на машине своей привёз купленные мной радиаторы и трубы. Они мне всё хорошо сделали, и с тех пор у меня опять в мастерской тепло.
Мой день проходит так, как я могу себе позволить и как считаю нужным. Утром чай пью, кофе не воспринимаю и пью крайне редко (он есть у меня в мастерской, но гранулированный, такой никто сейчас не пьёт, все любят хороший). Прихожу в мастерскую, как правило, рано, часов в девять. Время тёмное, пока откроешь окна, чай сваришь, посидишь, посмотришь, что сделал накануне, подумаешь, куда дальше идти – настроишься на работу. Если предыдущий день был плодотворный (я на холсте работал или ещё как-то), то, естественно, уже на завтра ставлю перед собой задачи. Дома вечером, если какая-то литература нужна, посмотрю, какие-то вопросы для себя сниму. Но раскачка всё равно нужна. Сразу прийти, встать к холсту красить – у меня так не получается. Хотя никаких ритуалов, специальных моментов вдохновения. Наоборот, даже начинаю мучиться, если как-то затянулось моё непосредственное дело. Я просто себя заставляю: открываю этюдник, палитру, и как только взялся за кисть, все проблемы уходят далеко, и ты уже погружаешься в работу и работаешь, пока силы есть. Вот так вот я и работаю. Вторая половина дня наиболее плодотворной получается, когда разработаешься.
Главный жанр для Вас — пейзаж. Я бы даже уточнила: лирический пейзаж. Вы созерцатель по жизни? Расскажите о своем творческом методе, как Вы работаете: делаете этюды, фотографируете, пишете по памяти? Как удаётся «вжиться» в ландшафт, почувствовать «дух местности», услышать «голос» городов?
Почему пейзажи? Не знаю, душа просит. Во-первых, природа – вседержитель наш, она всех нас воспитывает. Я люблю состояния изменяющихся времён года.
Работаю в основном с натуры. Когда-то предпринимал попытки дописать этюды в мастерской, но понимал, что только порчу работу. В то состояние, с которым работал над пейзажем, через определенное время войти довольно сложно, получается как-то невпопад.
Подглядел на пленэрах у москвича Валерия Павловича Полотнова, народного художника, члена-корреспондента, секретаря Союза художников, председателя живописной секции при СХ, последовательного продолжателя реалистической школы. Он на пленэрах всегда работает на маленьких форматах. Есть определённый кайф в работе и на большом формате, и на маленьком. Он делает такие маленькие, но досконально проработанные этюды – ему всё ясно, он потом может их легко увеличить. И вот, глядя на него, я стал делать так же. Сейчас, с опытом, стараюсь пленэрную работу довести до такого состояния, чтобы она осталась именно такой и передала моё сиюминутное состояние и восприятие данного природного объекта. А потом на основе этого можно и что-то другое сделать.
Бывает, что по памяти приходится писать: что-то увидел, и оно так вошло в тебя, в голове постоянно стоит, не даёт покоя, пока не сделаешь. И позже, без натуры, в мастерской или на даче, под воздействием этого состояния берёшь и выплёскиваешься на холст, освобождаясь. Вот этот пейзаж, например, в мастерской сделан после приезда с осеннего пленэра в Хакассии. Я оформляю работы, к выставке готовлюсь, рамы надо починить или заменить, а она меня мучает. Взял всё, разложил и выплеснулся. Работа называется «Вечные спутники». Это менгиры, им по 3 тысячи лет. У учёных-археологов есть предположение, что мегалиты по возрасту старше египетских пирамид. Поэтому юрточный городок, в котором живут кочевники, луна и менгиры – это вечные спутники для хакасской степи.
Источником вдохновения для Вас является непосредственное впечатление, полученное от встречи с природой. Вы много путешествуете по Сибири: Саяны, Байкал, Алтай, Тобольск. Расскажите о самых запоминающихся пленэрах. Куда бы хотелось ещё съездить, что запечатлеть? Много ли существует в Вашем воображении ещё не написанных картин?
Пейзажи с рекой Белый Июс написаны в 2022 году на пленэре в Хакассии. Потом на основании этих впечатлений я сделал работу «Легенды Хакассии», она на региональной выставке была, её рекомендовали в Москву – это тоже всё на месте сделано, в один сеанс. Первые дни на пленэре тяжело: в Хакассии довольно скромный колорит. Весной ещё нет яркой зелени (она позже, чем у нас появляется), летом выжженная степь – настолько тонкий колорит, а осенью побогаче, конечно. А когда разработаешься, вживёшься, тогда всё на одном дыхании получается. А бывает, и не получается. Стоят в мастерской работы, которые я привёз с последнего пленэра – несколько из них не сложились.
Тобольск очень люблю, он напоминает наш Кузнецк. Там так же нагорная и подгорная часть. Рельеф повторяется и люди знали, как и где строить. Вот дом, который я написал, а через 2 года приезжаю, а его уже нет, торчат обугленные только стены.
А вот хакасская деревня Чебаки – полуживая, в нескольких домах люди живут, держат скот, дети в города уехали учиться. А вид такой, что я схватился и писать начал сразу.
Байкал тоже в один сеанс написал. Чудесное место! Это был сентябрь, Байкал был необыкновенный.
Ездили в посёлок Истобенск, на родину Рылова. Его жители поставляли к императорскому двору солёные огурцы. Очень богатое село было, там жили люди, которые проводили купеческие караваны по Вятке и на этом очень хорошо зарабатывали.
В прошлом году ездили на Обь вместе с Толей Думлером, Андреем Ковригиным, Толей Храбрым. Жили возле монастыря. А в монастыре работает Григорий – молодой человек из Новокузнецка, окончил нашу духовную семинарию, а его отец учился в художественной школе с Храбрым. Гриша – очень интересный тип: высокий, худощавый, лицо плоское, очень выразительное. И представляете, у нас ни у одного за эти 10 дней не появилось желание сделать портрет. И только потом, когда приехали, поняли свою оплошность. Придётся ехать ещё раз!
Однажды в Крым нас пригласил интересный человек – Сергей Анатольевич Шевченко, военный моряк и художник, председатель Севастопольского отделения Союза художников. Окончил ашхабадское художественное училище, служит во флоте и до сих пор носит форму. Крепкий мужчина! А попал я туда почти случайно. Как-то так получилось, что некуда было поехать, а хотелось. Позвонил в Москву референту нашему Ларисе Петровне Обуховой: «Лариса Петровна, хотелось бы куда-нибудь в тёплые края. А то всё в Сибири работаем, да в Сибири». Она говорит: «Сейчас узнаю. По-моему, Сергей Шевченко в Севастополе организует группу художников». Мы созвонились с ним, поговорили, и он пригласил на пленэр меня и моего друга из Томска Сергея Павского. Жили в Батилимане под Ялтой, на базе отдыха Черноморского флота. Кормили нас флотским пайком, и я убедился, что моряков, действительно, хорошо кормят. Командующий черноморским флотом боготворит Сергея Шевченко – он им много марин и батальных картин написал для их музея. С удовольствием принимают группы художников, которые организует Сергей Анатольевич, обеспечивают питанием.
Художники там собрались разные. Из Сибири только мы вдвоём, остальные – севастопольские, белгородские – между собой давно знакомы. Кто-то в салон больше, на продажу делает морские пейзажи, кто-то творческие работы делает. Две женщины были из Евпатории – такие предприниматели мощные: за лето пишут много-много крымских мотивов (а природа там богатая, колорит хороший), потом в Москве покупают в ЦДХ стенку в зале и в зимнее время продают.
Николай Карпов из Севастополя приехал на пленэр с дочерью-художницей на 2 дня позже. А я вышел из комнаты, увидел его, и меня так захватило (солнышко, море шумит, человек отдыхает, на столе вино, фрукты), что я влёт сделал эскиз. Хочу теперь большую работу сделать – не знаю, получится или нет. Через несколько дней с Николаем интересный случай произошёл. Он поставил этюдник на прибрежные камни, большие валуны. А ветер был страшный и порыв подхватил этюдник, всё полетело между камней в воду! Николай ничего не успел спасти: палитра плавает, тюбики вывались. Мой товарищ Сергей Павский – любитель подводного плавания. И в хорошую погоду он надевал маску, акваланг и постоянно доставал ему из-под камней то тюбики, то мастихин, то кисти, то этюдник исковерканный.
Вашей физической форме, трудолюбию и влюбленным в жизнь глазам могут позавидовать даже молодые. Откуда берёте энергию, как всё успеваете? Что делаете для того, чтобы сохранить заложенное природой. Что посоветуете?
Целенаправленно я ни спортом, ни гимнастикой не занимаюсь.
В ярославском училище со мной был Георгий, он окончил ремесленное училище на токаря (Чепурченко его называл «токаришка»). В училище были разные кружки, секции, и Георгий немножко боксом занимался. Поскольку мы с Гошкой вместе жили, общались, думаю: мне тоже в бокс надо. Худой, тощий, пришёл в секцию. Тренер расспросил меня, местный ли я, откуда, где учусь, как живу. Рассказал, что я из Сталинска, живу на квартире. Он меня сразу предостерёг, что мне будет трудно: физическая нагрузка серьёзная, а питание… Господи Боже, уж какое там питание, вспоминать страшно! В общем, отговорил меня.
Позже, когда Гошу со второго курса забрали в армию, мы с товарищем, с которым жили на квартире, начали заниматься бегом. Рядом был парк XIX Партсъезда – территория большая, народу нет. Мы по парку утром и вечером пробежимся, у колонки водонапорной разденемся по пояс, обольёмся водой (и ведь не болели). Потом, когда в общежитии жили, я тоже продолжал бегать. И такой ритм у меня был до конца училища.
В училище культивировался волейбол. Во дворе была натянута сетка, и в большой перерыв (минут 40), мы быстренько перекусывали и играли в волейбол до пота. Потом приходишь рисовать – и отдышаться не можешь.
Сейчас делаю какие-то упражнения понемногу, гантели есть, на перекладине в мастерской подтягиваюсь иногда – вот и всё.
Наверное, здоров потому, что воду хорошую пили из Томи, не боялись расстройства желудка. До сыта не ели, не обжирались – скромное домашнее питание. У родителей был огород, свои овощи, картошечка. Курочки были, иногда поросёнка выращивали родители, потому что кормить семью надо было. Так что завидовать нечему абсолютно.
У меня участок есть в посёлке Балбынь в районе Мысков – в 1990-ом я его получил, в 1991-ом начал строиться. И все эти годы я на дачу 6 километров пешком иду с рюкзаком, у меня машины нет. Я посчитал примерно: если экватор 41 000 км, то я уже на второй виток пошёл. Может быть, это мобилизует какие-то силы во мне.
Поговаривают, у вас есть патефон...
Ой, патефона уже нет, я его отдал. Но есть проигрыватель и много хороших пластинок.
В училище, когда втроём жили в комнате, брали проигрыватель в службе проката, а пластинки покупали. Задания были, например, написать иллюстрации к «Борису Годунову» – ну как тут без Мусоргского в исполнении Шаляпина обойтись? Музыка открывает новые возможности всё это увидеть – и Гришку Отрепьева, и царя… Набор из 9 пластинок «Борис Годунов» с тех пор сохранился.
Любимый жанр – романсы, в своё время богатую коллекцию собрал. Сейчас тоже иногда слушаю старые записи: Козин, Лещенко, Вертинский, цыганщины много, серьёзная классика есть – Рахманинов, Штоколов, Шаляпин, Вертинский. Наша отжившая попса – Анна Герман, Пугачёва - ещё не примадонна, а просто исполнительница; с Паулсом у неё интересные пересечения были.
Как вы относитесь к тому, что сейчас много взрослых людей, не имеющих отношения к творчеству, вдруг начали рисовать?
Я не могу однозначно сказать, почему люди потянулись к творчеству. Может быть, это какая-то не востребованность в детстве была у людей? Желания не реализованные? И теперь они восполняют этот пробел?
Как так вышло, что сейчас Вы из современных городских художников практически единственный певец города, формирующий в сознании людей позитивный образ города?
Многие художники у нас не местные, приезжие. А я-то здесь вырос, многое помню. Сейчас для себя принял решение полностью заняться этим делом, написать что-то серьёзное.
Может быть, это возрастное. Когда люди стареют, они по-особому воспринимают то место, в котором они прожили. Я люблю свой город. При всех его недостатках, при том, что от исторического центра, от старого Кузнецка практически ничего не осталось, но есть фотографии, есть моя память.
В этом отношении Тобольск, Томск, конечно, лучше. Хотя и там проблемы есть: так же и разрушают здания, и отдают их коммерческим организациям. Много исторических деревянных зданий с богатейшей резьбой старой сдают предпринимателям на определённых условиях: отреставрировать и сохранить исторический облик. Власти города требовательно к этому относятся. Но есть опасность, что и там пропадёт много.
В Тобольске я был трижды. И когда был последний раз, с интервалом в года 3, заметил в старой нагорной части, где много деревянной архитектуры, многих зданий же нет. Идёшь, думаешь: я же этот дом писал, а его уже нет: стоят обожженные обугленные стены.
Блиц-опрос:
Любимый цвет?
Я склонен к сине-голубой гамме. Может быть, потому что я Водолей по гороскопу? Хотя я все цвета люблю – из любого цвета в сочетаниях можно получить богатейшую палитру.
Любимое время года?
Времена все люблю: весна прекрасна, зима замечательная, лето очаровательная. А для плодотворной работы и результата мне осенью лучше работается.
Любимый инструмент художника?
Кисть, мастихин, палец. Приходится и пальцем где-то потереть, и мастихином поработать. Сейчас стал на мягкие кисти переходить – мелкие колонковые качественные. Вижу, что результат от работы этими кистями на поверхности холста немного по-другому отражается. Грубая щетина – только для определённых работ, размеров. А когда идёт проработочка, нужна хорошая кисть.
Совет начинающим художникам.
Совет только один можно дать: быть честными. Если они занимаются где-то в кружке – следовать рекомендациям педагога. Я думаю, что специалист, педагог, особенно старой школы, плохому учеников не будет учить. Пусть потом этот ребенок уйдёт в дизайн, ещё куда-то, но основа, которую даёт педагог (композиция, живопись, акварель) должна быть изначально. Вот такой бы я дал совет.
Что себе пожелали бы на юбилей?
Единственное, обратиться к Богу, чтобы он продлил дни мои в здравии, в уме и при памяти. Чтобы можно было ещё поработать. Пожелать себе работать, как в последние 2-3 года. Я счастливый человек, что обрёл сейчас всё. Ничто меня сейчас сильно не волнует, хозяйственные дела не отвлекают, я полностью в работе, получаю большое удовольствие от этого и добиваюсь каких-то результатов.
Пётр Павлович, мы тоже искренне Вам этого желаем! Многая и благая лета, творческой энергии и вдохновляющих пленэров! И пусть у нас у всех закончатся тревожные времена!
#Новокузнецкийхудожественныймузей #Какхудожникхудожнику #НХМ_интервью #интервьюсхудожником #ПетрРещиков