В тот вечер река выглядела чужой. Лёд ещё не взял её в плен, но ветер, будто злой дворник, гнал по серой воде волны, рвал их в клочья, бросал пену в лицо. Я стоял на лодочной станции и понимал, что, наверное, сошёл с ума. Кто в здравом уме будет рваться на другой берег в такую погоду ради... кота?
Не просто кота — старого, шрамированного жизнью серого бродяги с одним ухом, который всё лето то воровал у меня бутерброды, то разрывал грядки. Мы с ним, можно сказать, враждовали, но, когда соседи вернулись с дачи без него, сердце сжалось.
— Да остался он там, — бросили они, как о пустой бутылке.
Я только кивнул, а вечером, уже не выдержав, набрал начальника и взял отгул.
На станции народ только хмуро кутался в куртки — ни один нормальный лодочник в такую воду не сунется. Но нормальных мне и не нужно было.
Я заметил его сразу: высокий, широкоплечий мужик в болотных сапогах, ковырявшийся в моторе. Лицо — как у каменной глыбы, на которой сто лет били молотком, а она даже не треснула.
— Надо перебраться на тот берег, — сказал я и сунул ему купюру. — Очень важно.
— Документы? — хмыкнул он.
— Жизненно важные, — кивнул я.
Он только покачал головой, но взял деньги.
Через двадцать минут я уже бежал по дачным дорожкам, скользким от дождя. Серое небо крошилось ледяной крупой.
— Серый! — кричал я, чувствуя, как голос сорван.
И он вышел. Мокрый, дрожащий, с прижатым к голове единственным ухом. Глянул — и жалобно мяукнул. Я подхватил его, прижал к груди и побежал обратно.
Но, едва лодка показалась в поле зрения, кот вырвался, прыгнул на землю и побежал прочь.
— Ты что, с ума сошёл?! — заорал я и рванул за ним.
Сквозь кусты, по грязи, спотыкаясь, пока не увидел — он прижимался к крошечному чёрному комочку, который пищал, едва дыша.
— Вот ты где... — прошептал я.
Я взял обоих, и тут в кусты вломился лодочник. Он шёл тяжело, как трактор, и матерился, как шторм. Но, увидев котёнка, вдруг замолчал.
— Давай, шевелись, — сказал он тихо. — Сейчас снег пойдёт так, что обратно не вернёмся.
Как мы добрались, я помню смутно. Всё вокруг было белым, только шум мотора и дыхание котов в коробке рядом. Когда причалили, лодочник долго копался в кладовке, достал старую коробку, выстелил её тёплым полотенцем и аккуратно уложил туда малыша.
Потом повернулся ко мне:
— Знаешь, что? Ты меня обманул. Сказал про документы, сунул деньги... А сам за котом. Получается, я — черствый тип, а ты — человек. Не люблю, когда так выходит.
Он подошёл к Серому, присел на корточки:
— Иди ко мне жить. Рыбачить будем. Ты кот правильный, не бросил малого. Мужик, значит.
Серый посмотрел на меня, мяукнул, и... пошёл к нему. Обнял лапами за шею, уткнулся мордой. Лодочник отвернулся, кашлянул и только сказал:
— На выходных — на рыбалку. Вместе поедем.
Дома мы с женой грели чёрного малыша, а под полотенцем она вдруг нашла тысячу рублей.
Теперь каждую зиму я всё так же хожу на рыбалку с этим ворчливым здоровяком. Иногда возвращаюсь без рыбы и не совсем трезвый. Но рыбалка — она ведь не только про рыбу. Она про то, что иногда в этой жизни стоит выйти в шторм... ради тех, кого ты ещё вчера считал врагом.