Дмитрий щёлкнул ручкой и поставил последнюю подпись в договоре. Нотариус, полная женщина с усталыми глазами, собрала документы в аккуратную стопку и посмотрела на нас поверх очков.
— Поздравляю. Сделка завершена.
Я смотрела на эти бумаги и не могла поверить, что всё закончилось. Трёхкомнатная квартира на Новослободской, где мы с Димкой выросли, где мама читала нам сказки на ночь, где папа учил нас играть в шахматы за кухонным столом, — теперь принадлежала незнакомым людям. Молодой паре с ребёнком. Они будут завтракать на нашей кухне, спать в родительской спальне, смотреть телевизор в той самой комнате, где я в пятнадцать лет рыдала из-за несчастной любви к однокласснику.
— Ира, пойдём, — тихо сказал Дима, касаясь моего плеча.
Покупатели уже ушли, радостные, с ключами в руках. А мы остались вчетвером: я, брат, нотариус и риелтор Ольга Владимировна, которая всё это время суетилась вокруг нас, как заботливая тётя.
На улице было промозгло. Ноябрьский день клонился к вечеру, и в воздухе уже чувствовалась зима. Мы молча дошли до метро.
— Деньги завтра поступят на счета, — сказал Дима, застёгивая куртку. — По два миллиона семьсот каждому.
— Да, я помню.
— Может, поедем поужинаем где-нибудь? Отметим, так сказать.
Я хотела сказать "нет", хотела просто поехать домой к своим детям, обнять их покрепче и постараться забыть этот день. Но что-то в голосе брата — какая-то неуверенность, почти мольба — заставило меня согласиться.
— Хорошо. Только не в дорогое место. Не хочется.
Мы поехали в кафе рядом с его домом, обычное место с кожаными диванчиками и меню на двадцать страниц. Дима заказал стейк и пиво, я — салат и чай. Сидели молча, избегая смотреть друг другу в глаза.
— Странно, правда? — наконец сказал он. — Полгода назад мама ещё была жива.
— Не надо, Дим.
— А что не надо? Помнить? Говорить о ней?
— Не сегодня. Пожалуйста.
Он кивнул и принялся резать мясо. Я смотрела в окно на людей, спешащих по своим делам, и думала о том, как быстро всё меняется. Ещё год назад у нас была семья. Пусть неполная — папы не было уже пять лет, — но была. Мы собирались у мамы на дни рождения, на Новый год. Димкины дети называли её "бабуля" и тащили к ней все свои секреты и проблемы. Мои дочки тоже обожали её, особенно младшая.
А теперь что? Теперь мы просто родственники, которые будут видеться по большим праздникам и неловко спрашивать друг у друга: "Как дела?"
— Кстати, — Дима оторвался от тарелки, — ты же взяла мамины украшения.
— Что?
— Ну, колье, серьги, кольца. Я видел, как ты их забрала, когда мы разбирали вещи.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Дим, ты о чём? Мы же договорились. Тебе достались папины часы, его инструменты, коллекция монет. Мне — мамины украшения и посуда. Всё по справедливости.
— По справедливости? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то неприятное. — А сколько стоят её украшения, ты знаешь?
— Не знаю и знать не хочу.
— А я знаю. Колье с изумрудами — триста тысяч. Бриллиантовые серьги — двести. Кольцо...
— Прекрати.
— Кольцо обручальное, с бриллиантом, ещё тысяч сто пятьдесят. Итого — больше половины миллиона.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был мой младший брат, с которым мы строили снежные крепости во дворе? Который приходил ко мне в комнату, когда ему снились кошмары? Который плакал, когда я уезжала учиться в другой город?
— И что ты предлагаешь? Продать их и разделить деньги?
— Я предлагаю быть честными. Ты всегда брала больше, Ир. Всю жизнь.
— Что ты несёшь?
— Правду несу. — Он откинулся на спинку дивана, и лицо его стало жёстким. — Помнишь, как в детстве родители покупали нам подарки? Тебе всегда что-то подороже, покрасивее. "Ира же девочка, ей нужно больше внимания". А я что, не нуждался?
— Дима...
— Не перебивай. Когда ты поступала в институт, папа полтора месяца с тобой занимался математикой. Каждый вечер, помнишь? А когда я поступал, он сказал: "Ты мужик, сам разберёшься".
Воспоминания накатывали на меня волнами. Папа действительно занимался со мной перед поступлением. Но разве я просила об этом? Разве виновата в том, что родилась первой?
— Это совсем другое...
— А когда ты выходила замуж, мама полгода готовилась к твоей свадьбе. Платье выбирала, меню составляла, гостей приглашала. А на мою свадьбу они даже толком не пришли. "У нас дача, мы не можем оставить огород".
— Они пришли! Просто уехали пораньше.
— Да, в восемь вечера они уехали. Со свадьбы собственного сына.
Я молчала. А что тут скажешь? Он был прав. Родители действительно уехали рано с его свадьбы. Мама жаловалась, что у неё болит голова, а папа поддержал её. Я тогда подумала, что они просто устали. Но, видимо, Дима думал по-другому.
— И потом, когда у тебя родились девочки, — продолжал он, — мама только о них и говорила. "Машенька так хорошо читает, Сонечка такая умничка". А мои дети для неё словно не существовали.
— Не говори глупости. Она любила Федьку и Лизу.
— Любила, да. Как положено бабушке. А твоих девочек — обожала. Разница чувствуешь?
Официантка принесла счёт. Дима, не глядя, бросил на стол пятитысячную купюру.
— Сдачи не надо, — буркнул он.
Мы вышли на улицу. Было уже совсем темно, фонари отражались в лужах. Я шла рядом с братом и чувствовала, как между нами растёт какая-то пропасть.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказал он, останавливаясь у светофора. — Ты до сих пор не понимаешь, что была любимчиком.
— Я не была никаким любимчиком!
— Да ладно тебе. Помнишь, когда папа заболел? Последние два года он практически не выходил из дома. И кто к нему ездил каждый день? Кто покупал лекарства, возил по врачам, сидел в больнице? Я. А где была ты?
— У меня дети были маленькие...
— А у меня что, взрослые? Лизе было шесть лет, Феде — десять. Но я же мужчина, значит, я должен всё тянуть на себе.
Зелёный свет. Мы перешли дорогу, и я почувствовала, как слёзы подступают к горлу.
— Дим, я же работала. Мне нужно было зарабатывать, чтобы детей содержать. Олег алименты не платил...
— А мне не нужно было зарабатывать? Думаешь, мне легко было совмещать работу с тем, что я каждый день к родителям мотался?
— Но ты же сам выбрал...
— Выбрал? — Он остановился и повернулся ко мне. — Я ничего не выбирал. Просто так получилось, что все обязанности свалились на меня. Как всегда.
Мы дошли до его дома. Высотка из красного кирпича, с подсветкой и консьержем. Я знала, что квартира у него хорошая — четыре комнаты, с видом на парк. Дима всегда умел зарабатывать деньги.
— Хочешь зайдём? — предложил он. — Света с детьми у тёщи, мы могли бы спокойно поговорить.
— О чём говорить, Дим? Ты же всё сказал.
— Не всё.
Мы поднялись на двенадцатый этаж. Квартира действительно была красивой — дорогая мебель, большие окна, современная техника. Но почему-то холодной. Не то что наша родительская квартира, где каждый угол дышал жизнью и любовью.
Дима заварил кофе, и мы сели на кухне. Тишина была тягостной.
— Ты знаешь, о чём я думаю? — сказал он наконец. — О том дне, когда мама умерла.
Я сжалась. Не хотела об этом вспоминать.
— Дим...
— Нет, выслушай. Я же был дома, когда это случилось. Сидел рядом с ней, держал за руку. А перед смертью она сказала: "Позови Иру".
У меня перехватило дыхание.
— Она просила тебя, не меня. И знаешь, что я подумал в тот момент? Что даже умирая, она хотела видеть не сына, который полгода за ней ухаживал, а дочь, которая появлялась раз в неделю.
— Она любила нас обоих...
— Может быть. Но по-разному. И ты это прекрасно знаешь.
Он встал и подошёл к окну. Силуэт его выделялся на фоне городских огней.
— Понимаешь, Ир, я не злюсь на тебя. Ну, может, немного злюсь. Но главное — мне обидно. Всю жизнь мне казалось, что я должен больше стараться, больше доказывать, больше давать, чтобы заслужить хоть толику того внимания, которое доставалось тебе просто так.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что мы прожили в одной семье, но в совершенно разных мирах. Мне всегда казалось, что я — серая мышка, а Димка — любимец всех и вся. Яркий, талантливый, успешный. Тот, кому всё давалось легко, кто мог очаровать любого с первых минут.
— А знаешь, что я помню? — сказала я тихо. — Как ты в десять лет играл на пианино. Папа тебя слушал и говорил: "Вот это талант!" А я в это время училась рисовать, и никто даже не посмотрел на мои картинки.
Дима обернулся.
— Ты рисовала? Я не помню...
— Конечно, не помнишь. Потому что все восхищались тобой. Золотыми медалями в школе, поступлением в престижный вуз, первой работой в крутой компании. А я так и осталась обычной учительницей в обычной школе.
— Но это же твой выбор был...
— Мой выбор? Дим, ты когда-нибудь думал о том, почему я не училась музыке? Почему не поступила в художественный вуз, как мечтала? Потому что все деньги тратились на тебя. На твои занятия с репетиторами, на твои дополнительные курсы, на твой спортивный лагерь.
— Я не просил...
— А я просила? Думаешь, мне нравилось быть "ответственной старшей дочерью"? Нянчить тебя, пока родители работали? Отказываться от прогулок с друзьями, чтобы сидеть дома и помогать тебе с уроками?
— Ир, да перестань. Какие два года разницы? Ты говоришь так, словно тебе было двадцать, а мне — пять.
— Два года в детстве — это много. И да, я помню, как отказывалась от многих вещей, чтобы в семье было больше денег на твоё развитие. Помню, как мама говорила: "Ира уже большая, она поймёт". И я понимала. Всегда понимала.
Дима вернулся к столу и тяжело опустился на стул. Лицо его было серьёзным.
— Выходит, мы оба думали, что другого любят больше.
— Похоже на то.
Мы сидели молча, переваривая эту мысль. За окном шумел вечерний город, а внутри квартиры была такая тишина, что слышен был каждый вздох.
— Помнишь, как мы в детстве играли в "морской бой"? — вдруг сказал Дима.
— Помню. Ты всегда жульничал.
— Не жульничал. Просто был хитрее.
— Дим...
— Что?
— А помнишь, как мы с тобой ездили к бабушке на дачу? Ловили карасей в пруду, собирали землянику?
— Помню. Ты тогда упала с вишни и расшибла коленку. Я тебя до дома на руках нёс.
— А ты помнишь, как мы с тобой строили шалаш из веток? И как мама потом искала нас полдня?
— И как папа ругался, а потом сам к нам в шалаш залез, — засмеялся Дима.
Мы улыбнулись друг другу, и на несколько секунд показалось, что всё вернулось на свои места. Что мы снова дети, которые готовы поделиться последней конфетой и заступиться друг за друга перед любым врагом.
Но потом Дима снова нахмурился.
— Только это ничего не меняет, Ир. Хорошие воспоминания не отменяют всего остального.
— А что остального? Что, по-твоему, я должна делать? Вернуть украшения?
— Не знаю. Может быть. Или хотя бы признать, что брала больше.
— Хорошо, — сказала я, вставая. — Признаю. Да, наверное, мне доставалось больше внимания. Да, наверное, родители ко мне относились мягче. Но знаешь, что ещё я признаю?
— Что?
— Что мне никогда не хватало смелости быть собой. Я всю жизнь старалась быть удобной дочерью, удобной женой, удобной матерью. А ты всегда шёл своим путём. И пусть родители этого не всегда понимали, зато ты стал тем, кем хотел быть. А я так и осталась учительницей в сорок лет, с кредитами, съёмной квартирой и двумя детьми на руках.
— Это разные вещи...
— Нет, не разные. Ты говоришь, что я брала больше любви? Может быть. Но взамен я отдавала больше свободы. И знаешь, иногда мне кажется, что ты выиграл в этом обмене.
Я взяла сумочку и пошла к выходу. Дима шёл следом.
— Ир, постой.
— Что?
— Я не хочу, чтобы мы расставались врагами.
— А я не хочу, чтобы мы расставались лицемерами. — Я обернулась к нему. — Дим, нам нужно время. Чтобы всё обдумать, переварить. Может быть, через несколько месяцев мы сможем поговорить спокойно.
— А может, и не сможем.
— А может, и не сможем.
Он проводил меня до лифта. Когда двери закрылись, я увидела в зеркале его лицо — печальное и растерянное, как у того маленького мальчика, которому снились кошмары.
По дороге домой я думала о том, как странно устроена жизнь. Мы с Димой провели детство в одной квартире, у нас были одни родители, общие воспоминания. Но каждый из нас жил в своей реальности, со своими обидами и комплексами. И только сегодня, когда родительского дома больше не существует, мы узнали правду друг о друге.
Дома меня встретили дочки. Машка делала уроки на кухне, а Соня смотрела мультики в комнате.
— Мам, а почему у тебя такое грустное лицо? — спросила младшая.
— Просто устала, солнышко.
— А где дядя Дима?
— Дома.
— А когда мы к нему в гости поедем?
Я не знала, что ответить. Может быть, никогда. А может быть, всё-таки когда-нибудь. Когда мы оба поймём, что семья — это не только любовь, но и умение прощать. И что детские обиды имеют свойство выцветать со временем, если не подпитывать их взрослой гордостью.
Я легла спать поздно, но сон не шёл. Лежала в темноте и думала о мамином колье с изумрудами, которое сейчас лежало в моей шкатулке. Может быть, Дима был прав. Может быть, я действительно всегда брала больше.
А может быть, мы оба просто очень одинокие люди, которые не умеют простить друг другу то, что родители были не идеальными. И что любили нас не так, как нам хотелось, а так, как умели.
Утром я проснулась от звонка телефона. Димкин номер на экране.
— Алло.
— Ир, это я. Слушай... можно я сегодня зайду? Хочу кое-что отдать.
— Что?
— Папины часы. Думаю, твоим девочкам они больше пригодятся. На память о дедушке.
Я помолчала, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.
— Дим...
— Что?
— Приходи. Я сварю твой любимый кофе.
— Хорошо. Буду через час.
Я положила трубку и улыбнулась. Может быть, мы ещё не готовы забыть все обиды. Может быть, пройдут месяцы, прежде чем мы научимся говорить друг с другом открыто и без претензий. Но что-то подсказывало мне, что этот разговор был не концом, а началом. Началом пути к тому, чтобы снова стать семьёй.
И пусть у нас больше нет родительского дома. Зато есть друг друг. И есть дети, которые имеют право знать своего дядю не только по праздникам.
За окном всходило солнце нового дня.
i6xwgy6vduz33nqj