Сегодня ко мне в гости приехали внуки. За окном хмурилось небо, накрапывал дождь, и мы решили остаться дома — устроиться поудобнее у камина с кружками горячего чая. Дети, как всегда, упрашивали меня рассказать какую-нибудь историю из моей молодости. Я натянул на плечи старый шерстяной плед, будто пытаясь укрыться не только от холода, но и от воспоминаний, которые вот-вот должны были нахлынуть.
— Ладно, — вздохнул я. — Только это не весёлая история.
Малыши притихли, их глаза загорелись любопытством. Я отхлебнул чаю, почувствовал, как обжигающий глоток разливается теплом внутри, и начал.
— Всё это случилось давно, когда я был молодым и глупым. Жил я тогда в маленькой деревне, где все друг друга знали. Было мне лет двадцать, ветер в голове, а в сердце — тоска по чему-то большему. Я мечтал о любви, но ни одна девушка не трогала душу. До тех пор, пока в нашу глушь не приехала она.
Городская. Высокая, стройная, с тёмными волосами до пояса и глазами, в которых словно плавали целые миры. Но странная — избегала людей, не отвечала на приветствия, будто несла в себе какую-то тайну.
Я видел её каждый день. Она приходила к реке, садилась на берег и подолгу смотрела в воду, словно ждала, что кто-то оттуда выглянет. Иногда я замечал, как её губы шевелятся — будто она разговаривала с кем-то невидимым.
Однажды я решился подойти.
Шёл холодный осенний дождь, но она, как всегда, сидела у воды, запустив пальцы в песок.
— Здравствуйте, — сказал я, стараясь казаться уверенным. — Можно познакомиться?
Она медленно повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли интерес, то ли предостережение.
— Садитесь, — ответила она. Голос у неё был тихий, но чёткий, будто звучал не только в ушах, но и где-то внутри.
С этого всё и началось.
Мы стали встречаться. Гуляли до рассвета, смеялись над глупостями, а по ночам, когда деревня засыпала, она рассказывала мне странные вещи — будто река шепчет ей, будто в камышах живёт что-то древнее. Я не придавал значения её словам, списывая на поэтичность.
А потом мы поженились.
И всё было хорошо.
Пока не родился наш сын.
Пока он не умер.
Пока она не исчезла.
Но это уже другая история.
Внуки переглянулись. Самый младший, Ваня, прижался ко мне.
— Деда, а это правда было?
Я потрепал его по волосам и улыбнулся так, чтобы не выдать дрожи в руках.
— Кто знает, внучек. Кто знает…
За окном ветер завыл громче, и мне почудилось, что в этом звуке кто-то зовёт меня по имени.
Но это, конечно, просто показалось.
После того дня у реки всё изменилось. Анна, прежде такая замкнутая, будто распустилась, как поздний осенний цветок под последними тёплыми лучами. Мы стали неразлучны. Она смеялась теперь чаще, а в её глазах появился тот самый свет, ради которого хочется просыпаться по утрам.
Но странности никуда не делись.
Помню, как однажды я проснулся среди ночи от ощущения пустоты в постели. Анны не было рядом. Я вышел во двор и увидел её стоящей босиком у самого края реки, в одной ночной рубашке, мокрой от тумана. Она что-то шептала, склонившись к воде.
— Анна? — окликнул я.
Она резко обернулась, и на мгновение мне показалось, что её глаза — совсем не её глаза. Слишком тёмные. Слишком... бездонные.
— Я просто... слушала реку, — улыбнулась она, но улыбка получилась какой-то натянутой. — Она сегодня такая говорливая.
Я решил не придавать значения. Влюблённые ведь часто ведут себя странно, не так ли?
Наша свадьба была скромной. Анна надела простое белое платье без кружев, в волосы вплела полевые цветы. Когда священник произнёс: "Обручаюсь тебе", её пальцы вдруг болезненно впились в мою ладонь, будто она пыталась удержаться от падения.
В первую брачную ночь она долго плакала у меня на груди, повторяя: "Только не оставляй меня, пожалуйста". Я списал это на волнение.
А потом родился наш сын.
Маленький, розовый, с моими кудряшками. Анна словно помешалась на нём. Она не разрешала даже мне подолгу держать его, выхватывала из рук при малейшем плаче.
— Он мой, — говорила она, прижимая ребёнка к груди. — Только мой.
Однажды я проснулся от её шёпота. Анна стояла над колыбелью, качала сына и напевала странную колыбельную — не на нашем языке. Мелодия была красивой, но от неё мурашки бежали по спине.
— Что это за песня? — спросил я.
— Старая, — быстро ответила она. — Из моего детства.
Но я был уверен — никогда не слышал такого наречия.
Когда няня впервые пришла к нам, Анна устроила истерику.
— Я сама! — кричала она, прижимая сына так сильно, что он заплакал. — Я не отдам его никому!
Мне пришлось уговаривать её целый день. В конце концов она согласилась, но только на пару часов в день.
Именно в один из таких часов всё и случилось.
Я был в городе, Анна задержалась на работе. Няня отвлеклась всего на минуту — пошла за забытым на кухне пирогом к чаю.
Минута обернулась вечностью.
Когда Анна вернулась и услышала страшную новость, она не закричала. Не упала в обморок. Она... засмеялась.
Тихим, леденящим душу смехом.
— Он не мог утонуть, — сказала она очень спокойно. — Он же умел дышать под водой.
Няня перекрестилась. Я решил, что жена сошла с ума от горя.
Но тогда я ещё не знал, что через сорок дней она уйдёт к реке... и не вернётся.
А ещё через год в деревне начнут пропадать дети.
Сорок дней после похорон сына я прожил как в тумане. Анна перестала быть той женщиной, в которую я влюбился. Она бродила по дому тенью, иногда останавливаясь перед пустой колыбелью и застывая на часах. По ночам я просыпался от её шёпота: "Вернись, я всё прощу..."
В ту последнюю ночь перед её исчезновением случилось нечто странное. Я проснулся от холода - Анны не было в постели, а входная дверь оказалась распахнутой настежь. В лунном свете я увидел её следы, ведущие к реке.
Когда я догнал её у воды, картина передо мной заставила кровь стынуть в жилах. Анна стояла по колено в реке, её белая ночная рубашка развевалась, как саван. Она протягивала руки к воде, а из её груди вырывались странные звуки - не то песня, не то заклинание.
"Он здесь," - обернулась она ко мне. Её глаза блестели неестественным блеском. "Я слышу, как он зовёт меня!"
Я попытался увести её домой, но её пальцы вцепились в мои запястья с нечеловеческой силой. "Ты не понимаешь! Они отдали ему нашего мальчика! Они забрали его себе!" - кричала она, указывая на воду.
На следующее утро я нашёл только её платок на берегу, мокрый и покрытый речным илом. Поиски по всей деревне ни к чему не привели. Местные старухи шептались, что видели, как перед рассветом по улице прошла женщина в белом с ребёнком на руках...
Прошёл год. Я женился на Любе - доброй, спокойной женщине, которая помогла мне снова обрести почву под ногами. Когда родился наш сын, я дал себе клятву защитить его любой ценой.
Но в деревне началось нечто ужасное. Сначала пропала девочка из дома напротив - её нашли через три дня в реке, с мокрыми волосами и странной улыбкой на лице. Потом исчез мальчик-пастушок. Его тело обнаружили в том же месте, где когда-то...
Однажды ночью я проснулся от знакомого ощущения - в доме было холодно, а дверь в детскую приоткрыта. Сердце моё бешено заколотилось, когда я не обнаружил сына в кроватке. В окно я увидел жену, бегущую босиком по росе... к реке.
То, что я увидел на берегу, навсегда останется в моей памяти. Люба стояла по пояс в воде, держа нашего сына. Её лицо было искажено странной улыбкой, а глаза... О Боже, её глаза были точь-в-точь как у Анны в тот последний вечер.
"Он простил меня," - прошептала она голосом, который не был её. "Он зовёт нас домой..."
Я бросился в воду, не чувствуя холода. Когда я вырвал сына из её рук, Люба внезапно обмякла и без сознания рухнула в реку. Вытащив её на берег, я увидел, как из глубины всплывают пузыри... и что-то тёмное мелькнуло под водой.
Наутро Люба ничего не помнила. А на песке у кромки воды мы нашли отпечаток - маленькую детскую ладошку, будто выжженную в песке. И слово, нацарапанное каким-то острым предметом: "Мама..."
С тех пор я каждую ночь слышу, как кто-то зовёт под окном детским голоском. А Люба... она иногда просыпается и подолгу смотрит на реку, напевая ту самую странную колыбельную, которую когда-то пела Анна.
Прошло пять лет с той страшной ночи. Наш сын подрос, но страх не отпускал меня ни на мгновение. Каждый раз, когда он подходил к окну и смотрел в сторону реки, моё сердце сжималось от ледяного ужаса.
Люба внешне оправилась, но иногда я замечал, как её взгляд становится пустым, а пальцы сами собой начинают выводить на столе или в пыли на подоконнике странные знаки – то ли буквы, то ли руны. Она никогда не помнила этого потом.
В деревне перестали пропадать дети, но люди всё равно боялись. По вечерам никто не выходил из дома, матери крепче держали малышей за руку, а старики шептались, что "Она" всё ещё здесь. Что река теперь принадлежит Ей.
Однажды осенью, когда листья уже пожелтели и начали опадать, в деревню приехал новый священник – отец Игнатий. Молодой, но с пронзительными глазами, будто видевшими сквозь людей. Узнав нашу историю, он пришёл к нам без приглашения.
"В вашем доме тень", – сказал он, переступив порог. "Она привязана к вам. К вашему сыну".
Люба побледнела, но не удивилась. Я же рассмеялся – нервно, почти истерично.
"Вы хотите сказать, что призрак моей покойной жены..."
"Я не говорю о призраках", – перебил он. "Я говорю о том, что живёт в реке уже сотни лет. О том, что иногда принимает облик утонувших. И зовёт к себе".
Ночью я не мог уснуть. Ветер стучал ставнями, а в щелях сквозило холодом, будто сама зима дышала в спину. И тогда я услышал – сначала шёпот, потом смех. Детский.
Я бросился в комнату сына.
Кровать была пуста.
Окно – открыто.
Сердце моё бешено колотилось, когда я выбежал во двор. Лунный свет лился на землю, и в его холодном сиянии я увидел фигуру – маленькую, босую, в белой рубашке. Мой сын. Он шёл к реке, но походка его была странной – слишком плавной, слишком... не его.
"СЫН!" – закричал я.
Он обернулся.
И улыбнулся.
Но это была не его улыбка.
Я бросился вперёд, схватил его на руки. Он был холодным, как сама река, а в глазах его плескалось что-то чужое.
"Папа", – сказал он тихо. – "Там так красиво. Мама зовёт".
Я прижал его к груди и побежал назад, в дом. За нами раздался плеск воды – будто кто-то огромный, невидимый, вышел на берег... и разочарованно вздохнул.
Наутро отец Игнатий осмотрел дом, потом долго стоял у реки. Когда вернулся, лицо его было серьёзным.
"Она не уйдёт", – сказал он. – "Пока есть те, кого можно звать".
"Что делать?" – спросил я, чувствуя, как страх сжимает горло.
Священник посмотрел на моего сына, потом на Любу, которая молча сидела в углу, сжав руки в кулаки.
"Уезжайте", – сказал он. – "Пока не стало поздно".
Мы уехали на следующее утро.
Но иногда, когда ночь особенно тиха, а луна светит слишком ярко, мне кажется, что за окном кто-то стоит.
И плачет.
Мы уехали в город, как советовал отец Игнатий. Квартира на четвертом этаже, шумные соседи, далекий гул машин под окнами - все это казалось надежной защитой от того, что осталось там, у реки. Сын пошел в школу, Люба устроилась швеей. Жизнь будто наладилась.
Но прошлой осенью, когда сыну исполнилось десять, он вдруг спросил: "Папа, а кто та женщина, которая иногда стоит у моего окна?" У меня похолодели пальцы. "Какая женщина?" - еле выдавил я. "В белом платье. Она плачет и зовет меня Сыночек..."
В тот же вечер я увидел сон. Река. Луна. Анна стоит по пояс в воде, а рядом с ней - маленький мальчик, мой первый сын. Они смотрят на меня. Анна протягивает руку. "Прошло достаточно времени, - говорит она. - Пора домой".
Я проснулся в холодном поту. На подоконнике лежали мокрые следы, будто кто-то недавно заглядывал в окно. А на стекле - отпечаток детской ладошки.
Вчера вечером, возвращаясь с работы, я встретил соседку. "Ваш сын сегодня такой задумчивый, - сказала она. - Весь день просидел у окна, смотрел куда-то вдаль. А когда я спросила, о чем он думает, повернулся и говорит таким странным голосом: "Я слышу, как мама поет...