Тихий вечер опустился на деревню, окрашивая небо в багряные тона. Николай, усталый после долгого дня в колхозе, сидел за кухонным столом, попивая остывший чай. Мария, его жена, возилась у печи, помешивая варево в чугунке. За окном смеялись дочери, гоняя кур со двора — обычный деревенский вечер, каких были сотни.
Перед сном Николай задержался у старого комода, перебирая бумаги. Случайно из пачки выскользнула пожелтевшая фотография — семейный снимок десятилетней давности. Он едва различал лица: вот родители, вот братья, а в углу — незнакомая старушка. «Тётка Агафья, двоюродная», — мелькнуло в памяти. Они не общались, жила она где-то далеко, и мыслей о ней не возникало годами.
Ночью Николай проснулся в холодном поту. Перед ним, в сизой дымке, стояла та самая старушка — тётка Агафья. Лицо её было бледным, глаза — полными скорби.
«Умерла я, племянник, — прошептала она, — а покоя нет. Похоронили меня не по-людски: головой не в ту сторону, да не с сестрой, как просила, а меж двух чужаков. Они всё ругаются, каждый на своём языке, а мне и слова сказать некому…»
Николай попытался возразить: «Да что я могу? Тебя едва помню, где ты жила — не знаю, о смерти твоей и вовсе не слыхал!»
Но тётка настойчиво тянула к нему костлявые руки: «Поедь в деревню Н., найди дом с синими воротами и лебедями на них. Спроси Ивана Егоровича — за бутылку он довезёт до старого кладбища. От сосны на краю пройдёшь двести шагов — там могила девушки Елены. А рядом увидишь чужой обелиск… там и я. Умоляю, положи меня с сестрой, отпой по-христиански!»
Утро началось с тревоги. Николай, ещё под впечатлением сна, рассказал всё Марии. Та сначала отмахнулась: «Бред какой-то!» — но потом задумалась. «А вдруг не просто сон? Позвони родне, спроси — может, и правда что-то случилось?»
Звонок тётушке Лиде, дальней родственнице, длился мучительно долго. Сначала та бодро заверила: «Какая Агафья? Жива-здорова!» — но в голосе слышалась дрожь. Потом, после долгого молчания, вздохнула: «Ладно… умерла она. Месяц назад. Мы её наспех похоронили — праздник был, гости… Неудобно как-то. Да и дом её уже продали.»
Николай медленно опустил трубку. Всё совпадало.
День выдался серым и промозглым, когда Николай выходил из автобуса на окраине деревни Н. Холодный ветер гнал по дороге пожухлые листья, а где-то вдали каркала ворона. В кармане пальчика звенела бутылка дешёвого коньяка - выкуп за помощь незнакомому извозчику.
Деревня встретила его глухой тишиной. Покосившиеся заборы, пустые глазницы окон в заброшенных домах. Николай шёл, сверяясь со смутными воспоминаниями о сне. И вдруг - синие ворота. Да ещё и с потускневшими от времени лебедями, едва различимыми под слоем старой краски.
Стук в калитку вызвал лай собак. На пороге появился сутулый старик с недовольным лицом.
- Тебе чего?
- Иван Егорович?
Старик нахмурился, но увидев протянутую бутылку, буркнул:
- Садись в телегу. Только быстро.
Дорога на кладбище оказалась долгой и ухабистой. Колёса то и дело проваливались в грязь. Иван Егорович молчал, лишь изредка покрикивал на лошадь. Когда показались первые покосившиеся кресты, извозчик резко остановился.
- Дальше сам. Мне тут не по пути.
- Но как найти...
- Видишь ту сосну? От неё двести шагов на восток. Там и ищи. - Старик нервно перекрестился. - Только до темноты успей. Это место... не для живых.
Николай ступил на заросшую травой тропинку. Под ногами хрустели сухие ветки, а воздух был странно густым и тяжёлым. Сосна, упомянутая в сне, стояла кривая, почти мёртвая, с обломанными ветвями. Отсчёт шагов начался с лёгким дрожанием в коленях.
Сто девяносто восемь, сто девяносто девять, двести... Николай остановился. Перед ним действительно виднелся небольшой обелиск с непонятными письменами. А слева и справа - две другие могилы: одна с немецкой фамилией, вторая - с грузинской. Между ними - едва заметный холмик без креста, без таблички. Только торчащий из земли угол простыни, уже истлевшей от времени.
Сердце бешено колотилось в груди. Ветер внезапно стих, и Николай явственно услышал за спиной шёпот:
- Вот и нашёл... Спасибо, племянник...
Когда он обернулся - никого не было. Только ворон на сосне каркнул три раза, словно отсчитывая срок, данный на исполнение обещания.
Николай стоял перед безымянной могилой, ощущая ледяной пот на спине. Ветер внезапно затих, и в гнетущей тишине он услышал странное бормотание - будто два человека на разных языках спорили прямо у него за спиной. Обернувшись, он никого не увидел, но ощущение чужого присутствия не исчезало.
Возвращаясь к телеге, Николай наткнулся на старушку-сторожиху, собравшую грибы у края кладбища.
- Ты чего тут, милок, делаешь? - прищурилась она. - Место это недоброе. Особенно та могилка меж чужаков...
- А что с ней? - Николай постарался, чтобы голос не дрожал.
- Да кто их знает... - старуха перекрестилась. - То ли самоубийцу там схоронили, то ли неотпетую. Только ночами тут такое творится - и вой, и стон, будто трое на разных наречиях переругиваются.
В сельсовете Николай столкнулся с неожиданными трудностями. Секретарша Мария Петровна, услышав о перезахоронении, всплеснула руками:
- Да вы что, Николай Васильевич! Какая эксгумация? У нас документы в порядке, всё по закону!
Лишь когда Николай, сжав зубы, положил на стол бутыль самогона и пару сотен рублей (половину месячного заработка), дело сдвинулось с мёртвой точки.
Процедура эксгумации проходила хмурым утром. Землекопы, получившие двойную плату, работали молча и быстро. Когда гроб вскрыли, Николай содрогнулся - тётка Агафья лежала в простом саване, с неестественно вывернутой шеей. Лицо её, почти не тронутое тлением, сохранило выражение муки.
- Господи... - прошептал один из рабочих. - Да её же живьём... - но не договорил, поймав предупреждающий взгляд товарища.
Перезахоронение прошло на семейном участке рядом с сестрой покойной. Священник, сначала отказывавшийся служить по "сомнительному усопшему", после долгой беседы с Николаем всё же провёл короткий чин отпевания.
В ту же ночь Николаю снова приснилась тётка Агафья. Но теперь её лицо светлелось покоем, а за спиной виднелась другая женщина - видимо, та самая сестра.
- Спасибо, племянник, - прошептала она. - Теперь могу спать спокойно...
Но когда Николай проснулся, его ждал последний, самый страшный знак. На подоконнике, где накануне лежала фотография тётки, он обнаружил три чёрных вороньих пера, сложенных аккуратным треугольником. А за окном, в предрассветной мгле, явственно слышалось бормотание на трёх разных языках - теперь уже удаляющееся в сторону старого кладбища...
Дорога домой казалась Николаю втрое длиннее. Телега скрипела на ухабах, а Иван Егорович, обычно молчаливый, на этот раз не переставал бормотать себе под нос: "Не надо было лезть, не надо было тревожить..." Ветер гнал по дороге клочья тумана, в которых Николаю чудились очертания человеческих фигур.
Мария встретила мужа на пороге с испуганным лицом:
- Ну что, как там? - спросила она, замечая его бледность.
- Сделал, как просила... - только и смог выдавить Николай, чувствуя, как дрожат его руки.
Но настоящий ужас ждал их вечером. Младшая дочь Катюша, игравшая во дворе, вдруг вбежала в дом с широко раскрытыми глазами:
- Папа, там бабушка какая-то во дворе стоит! Всё на меня смотрит и улыбается!
Сердце Николая ёкнуло. Он выскочил во двор, но никого не увидел. Только ворон на заборе каркнул и улетел, оставив после себя чёрное перо.
Ночью Николай проснулся от странного ощущения. В доме пахло ладаном и сырой землёй. Сквозь сон он услышал, как в сенях скрипнула половица - будто кто-то осторожно ступал босыми ногами. Дверь в спальню медленно приоткрылась, и в щель потянулся холодный воздух.
- Спасибо, родной... - прошептал знакомый голос. - Теперь я с сестрой... Но они... они злые... не простили...
Утром Николай обнаружил на пороге следы босых ног - маленькие, старушечьи. Они вели от калитки к дому и обратно, заканчиваясь у старого колодца. Когда он заглянул внутрь, на поверхности воды чётко отражались три фигуры: его самого и две старухи в белых саванах. Одна - с благодарной улыбкой, другая - с лицом, искажённым злобой.
В тот же день Николай поехал к местной знахарке. Та, выслушав его, покачала головой:
- Тётку ты упокоил, это да. А вот тех двоих... Они теперь без третьего остались, вот и злятся. Надо бы поминать их, да только кто ж их имена-то знает...
Вечером, когда Николай молился перед иконами, в доме вдруг раздался страшный грохот - будто кто-то невидимый прошёлся по всем комнатам, сбрасывая со стен картины и опрокидывая стулья. А в окно кто-то постучал три раза - так сильно, что стёкла задрожали.
Наутро вся семья собирала вещи. Николай твёрдо решил - они уезжают. Подойдя в последний раз к колодцу, он бросил в воду три монетки:
- Простите, коли что не так... - прошептал он. - Может, когда-нибудь вас тоже упокоит кто...
Когда телега с их пожитками выезжала за ворота, Катюша вдруг крикнула:
- Папа, смотри! На крыльце бабушка стоит! Одна добрая, а две злые...
Но Николай уже не обернулся. Он только сильнее стегнул лошадь, понимая, что некоторые тайны лучше оставить неразгаданными, а некоторых покойников - действительно лучше не тревожить...