— Галина Петровна, попробуйте, пирог сегодня особенно удался. С яблоками, как вы любите. И корицей пахнет на всю квартиру.
Марина поставила на стол фарфоровую чашку с дымящимся чаем, её движения были полны той особой, плавной аккуратности, которая появляется у женщин, носящих внутри себя новую жизнь. Она сама вся светилась, словно маленький, но очень тёплый фонарик. Новости, которую она собиралась сообщить, хотелось придать самый лучший, самый уютный антураж. Чтобы всё было правильно.
Галина Петровна сидела прямо, как аршин проглотив. Её взгляд скользнул по румяной корочке пирога, по чашке, по улыбающемуся лицу невестки и остановился где-то на стене за её спиной. Она не сделала ни одного движения в сторону угощения. Её пальцы с идеально ровными, но не накрашенными ногтями лежали поверх сцепленных в замок рук.
— Спасибо, я не голодна, — голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды.
Марина на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки. Ну что ж, не хочет пирог, это не главное. Главное — впереди. Она присела на стул напротив, её руки легли на живот в бессознательном защитном жесте.
— Я хотела вам кое-что сказать… Нам с Пашей. Это очень хорошая новость. Мы… мы очень счастливы.
Она сделала паузу, ожидая хоть какой-то реакции, вопроса, заинтересованного взгляда. Но Галина Петровна продолжала смотреть в пустоту, словно вела какой-то свой, внутренний диалог.
— Мы ждём ребёнка, — выпалила Марина, решив больше не тянуть. — Срок ещё маленький, всего десять недель. Но врач сказал, что всё хорошо. Представляете? Вы скоро станете бабушкой!
Слово «бабушка» повисло в воздухе, как нелепое, неуместное украшение. Галина Петровна медленно перевела взгляд с пустой стены на Марину. В её глазах не было ничего. Ни радости, ни удивления, ни даже злости. Только холодное, изучающее внимание хирурга, разглядывающего патологию.
— Зачем? — произнесла она наконец. Одно это слово, сказанное без вопросительной интонации, прозвучало как приговор.
Марина растерянно моргнула. Она ожидала чего угодно — недовольства, ворчания, но не этого ледяного, обесценивающего вопроса.
— Что «зачем»? Мы семья. Мы с Пашей любим друг друга, мы хотели ребёнка. Все хотят детей…
— Все — это никто, — отрезала свекровь, и её голос приобрёл металлические нотки. — Говори за себя. Это ты хотела. Привязать его покрепче. Обложить со всех сторон. Сначала штампом в паспорте, теперь вот этим. Думала, я не понимаю твоих уловок?
Атмосфера уюта, которую Марина так старательно создавала, лопнула, как мыльный пузырь. Запах корицы вдруг стал удушливым.
— Галина Петровна, что вы такое говорите? Какие уловки? Мы взрослые люди. Паша счастлив! Он… он на седьмом небе!
— Он счастлив, потому что он мужчина. Они не думают о последствиях, — свекровь чуть подалась вперёд, её глаза сузились. — Они не понимают, что такое ярмо на всю оставшуюся жизнь. Бессонные ночи, болезни, вечные траты. Конец свободе. Конец покою. Он только-только на ноги встал, начал жить для себя. А ты решила всё это у него отнять. Из чистого эгоизма.
Каждое слово было точным, выверенным ударом. Марина чувствовала, как её внутренняя радость съёживается, покрывается инеем от этого холодного дыхания ненависти.
— Это не ярмо, это счастье! — она попыталась возразить, но её голос звучал уже не так уверенно. — И я не отнимаю, мы вместе этого хотели!
— Вместе? — Галина Петровна тихо, беззвучно рассмеялась. — Не смеши меня, девочка. Мужчина всегда идёт на поводу у женщины в этих вопросах. Ты подползла, нашептала ему в ухо про «полноценную семью» и прочую чушь, и он, как телок, пошёл за тобой. Но я-то вижу всё насквозь. Я вижу, как ты хочешь запереть его в этой своей клетке из пелёнок и подгузников. Чтобы он принадлежал только тебе. Чтобы у него не осталось времени и сил ни на кого другого. Особенно на мать.
Она произнесла последние слова с такой ядовитой убеждённостью, что Марина физически ощутила горечь во рту. Она смотрела на эту женщину, чьё лицо исказилось в гримасе праведного гнева, и понимала, что это не просто неприязнь. Это была война. И она была объявлена прямо сейчас, за столом с остывающим яблочным пирогом.
— Мой сын — это не вещь, которую можно присвоить или отнять, — Марина выпрямилась, и её голос, до этого растерянный, обрёл твёрдость. Холод, исходивший от свекрови, не заморозил её, а, наоборот, заставил собраться. — Он — мой муж. И он будет отцом моего ребёнка. И если вы этого не видите или не хотите видеть, то это ваша проблема, а не моя вина.
Галина Петровна смерила её долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось нескрываемое презрение. Она словно смотрела на назойливое насекомое, которое имело наглость жужжать в её присутствии.
— Проблема? Ты называешь это проблемой? Я вижу яд, который ты вливаешь в него день за днём. Я вижу, как ты его медленно, по капле, высасываешь. Его время, его деньги, его мысли. Он перестал звонить мне каждый вечер. Он забыл, когда у его двоюродной сестры день рождения. Его мир сузился до твоих желаний, до этой квартиры, до дивана перед телевизором. Он был орлом, а ты хочешь сделать из него домашнюю курицу, которая будет сидеть на твоих яйцах.
Эта грубая, уродливая метафора ударила Марину наотмашь. Она почувствовала, как внутри всё сжалось от обиды и бессилия. Спорить с этим безумием было всё равно что пытаться ведром вычерпать море. Любой аргумент, любое здравое слово тонуло в этой чёрной, вязкой ненависти.
— Вы не имеете права так говорить…
— Я имею все права! — перебила её Галина Петровна, её голос впервые за весь разговор повысился, обретая властные, визгливые нотки. — Потому что я дала ему жизнь! А ты что ему дала? Борщи и чистое бельё? Дешёвая плата за то, чтобы высосать из него всё, что я в него вкладывала годами!
В этот самый момент в замке входной двери повернулся ключ. Этот обыденный звук прозвучал в наэлектризованном воздухе кухни как выстрел. Обе женщины замерли.
Дверь открылась, и на пороге появился Павел. Он устало сбросил на пол сумку с ноутбуком и, заметив напряжённые фигуры на кухне, сразу всё понял. Он видел бледное лицо жены и перекошенное, побагровевшее лицо матери.
Галина Петровна преобразилась в одно мгновение. Гримаса злобы исчезла, уступив место выражению трагической обиды. Она резко поднялась со стула, обошла стол и бросилась к сыну, но не для того, чтобы обнять, а чтобы встать перед ним, как перед иконой, ища защиты.
— Павлик! Сынок, наконец-то ты пришёл! — заговорила она быстро, срывающимся, но громким шёпотом. — Ты только послушай, что она мне устроила! Я приехала к вам в гости, привезла пирожков, а она… она набросилась на меня! Обвинила, что я тебе мешаю жить! Хочет, чтобы ты забыл про меня! А всё почему? Потому что она решила тебя окончательно закабалить!
Павел молча смотрел на мать, его взгляд становился всё более жёстким. Он перевёл глаза на Марину, которая стояла у стола, как статуя, и по её лицу всё прочитал без слов.
Галина Петровна, почувствовав, что её слова не производят должного эффекта, пошла ва-банк. Она вцепилась в рукав его куртки, её глаза горели фанатичным огнём.
— Мой сын ни за что не будет на твоей стороне! Он только меня любит! А значит тебя он вышвырнет из дома, только для того, чтобы мне было хорошо!
Затем она повернулась обратно к Павлу, её лицо было в сантиметрах от его лица.
— Выбирай, Павлик! Прямо сейчас! Или я, твоя мать, которая всю жизнь тебе посвятила! Или она со своим выпердышем, который отберёт у тебя всё! Выбирай!
Слово «выпердыш» ударило по стенам кухни и застряло в плотном, тяжёлом воздухе. Оно было настолько уродливым, настолько чужеродным в этом доме, что на мгновение показалось, будто само пространство пытается его исторгнуть. Павел не вздрогнул. Он даже не моргнул. Он просто смотрел на свою мать, и в его взгляде не было ни сыновней любви, ни обиды, ни гнева. В нём было что-то гораздо худшее: окончательное понимание. Он видел перед собой не родного человека, а чужую, обезумевшую от собственнического инстинкта женщину.
Её пальцы, вцепившиеся в его куртку, были похожи на когти хищной птицы. Он медленно, с почти брезгливой аккуратностью, взял её запястье своей рукой и отцепил её от себя. Её рука безвольно упала вдоль тела. Галина Петровна на секунду опешила от этого жеста, но тут же расценила его по-своему. Он освобождается, чтобы действовать. Чтобы исполнить её волю. Победная, хищная улыбка уже начала трогать уголки её губ.
Павел не сказал ни слова. Он не удостоил её даже взглядом. Он просто развернулся и прошёл мимо неё, мимо Марины, застывшей у стола, в коридор. Его шаги по ламинату были размеренными и твёрдыми. Не было ни спешки, ни сомнений. Галина Петровна провожала его спину торжествующим взглядом. Вот он, её мальчик, её сын, идёт наводить порядок. Сейчас он откроет дверь и укажет этой выскочке на выход. Она уже приготовилась услышать приказ, адресованный Марине.
Он подошёл к входной двери. Его рука легла на массивную ручку замка. Послышался глухой, маслянистый щелчок поворачивающегося механизма. Затем ещё один. Он не дёрнул дверь, не распахнул её с силой. Он просто потянул её на себя, и она бесшумно открылась, впуская в квартиру прохладный, пахнущий пылью и озоном воздух подъезда. Тусклый свет с лестничной клетки лёг на пол коридора безжизненным прямоугольником.
Затем он обернулся. Его лицо было спокойным, почти непроницаемым. Он посмотрел прямо на мать. Не на Марину, не в пустоту, а именно на неё. И эта прямота взгляда была страшнее любого крика. В его голосе, когда он заговорил, не было ни капли тепла, ни одной знакомой интонации. Это был голос постороннего человека, который выносит решение, не подлежащее обжалованию.
— Выбор сделан.
Галина Петровна замерла, её торжествующая улыбка застыла на лице, превращаясь в нелепую гримасу. Она не поняла. Или не захотела понять.
Павел сделал едва заметную паузу, давая этим двум словам пробить броню её уверенности.
— Пошла вон.
Это прозвучало не как оскорбление, брошенное в пылу ссоры. Это прозвучало как команда. Короткая, ясная, лишённая всякой эмоциональной окраски. Как приказ собаке.
Время для Галины Петровны остановилось. Мир, в котором она была центром вселенной своего сына, треснул и рассыпался в прах в одно мгновение. Она смотрела на него, на его неподвижное лицо, на широко открытую дверь за его спиной, и её мозг отказывался принимать реальность. Она хотела что-то сказать, возразить, закричать, но из горла не вырвалось ни звука.
А Павел ещё не закончил. Он добавил, и его голос был таким же ровным и холодным, как лезвие ножа.
— И чтобы я тебя больше никогда не видел. Ни в своём доме. Ни рядом со своей семьёй.
Последнее слово — «семьёй» — он произнёс, едва заметно повернув голову в сторону кухни, где всё так же неподвижно стояла Марина. Это был не просто приказ матери. Это было провозглашение нового порядка. Новой реальности. В этой реальности для Галины Петровны больше не было места. Совсем.
— Ты… что?
Голос Галины Петровны был не громче шелеста сухих листьев. Это был даже не вопрос, а просто звук, вырвавшийся из онемевшего горла. Неверие, чистое, дистиллированное, плескалось в её глазах. Она смотрела на сына так, словно он вдруг заговорил на неизвестном языке, на котором произносил что-то чудовищное. Секунда, другая. Механизм её сознания с оглушительным скрежетом проворачивался, пытаясь сопоставить её картину мира с тем, что только что произошло. И когда он провернулся, неверие сменилось чем-то иным. Не болью. Не обидой. Чистой, незамутнённой, всепоглощающей яростью.
Её лицо, до этого застывшее, ожило. Оно не исказилось в гримасе, а словно окаменело в выражении абсолютной ненависти. Она выпрямилась, расправила плечи. В её фигуре больше не было ничего от обиженной матери. На пороге квартиры сына стояла королева, которую предал самый верный вассал.
— Значит, так, — прошипела она, и в этом шипении было больше яда, чем в крике. Она сделала шаг назад, на освещённый тусклой лампочкой пятачок лестничной клетки. — Ты сделал свой выбор. Хорошо. Я его принимаю.
Она обвела взглядом коридор, задержалась на лице Павла, потом перевела взгляд на Марину, которая всё ещё стояла в проёме кухни. В её глазах не было ничего, кроме холодного, оценивающего огня.
— Только ты запомни, сынок. Запомни каждое моё слово. Ты думаешь, ты выбрал семью? Ты выбрал гниль. Ты выбрал пустоту, завёрнутую в пелёнки. Ты отрёкся от той, кто дал тебе кровь, ради той, кто пустит твою кровь на свои нужды.
Она говорила негромко, но каждое слово падало в тишину квартиры, как камень в глубокий колодец. Её голос обрёл странную, пророческую силу.
— И ты, — она ткнула пальцем в сторону Марины, но смотрела по-прежнему на Павла. — Ты думаешь, ты победила? Ты принесла в этот дом не жизнь. Ты принесла в этот дом расплату. Этот твой… плод… он не принесёт вам радости. Он будет живым напоминанием о твоём предательстве, Павел. Каждую ночь, когда он будет кричать, ты будешь вспоминать, как выгнал мать. Каждый раз, когда он заболеет, ты будешь знать, за что вам это наказание. Он высосет из вас все соки, всю любовь, которую вы якобы друг к другу испытываете. Вы будете смотреть друг на друга через него и видеть только упрёк.
Она сделала паузу, давая яду впитаться. Павел стоял неподвижно, его лицо было как маска, высеченная из камня. Он не пытался её остановить, не спорил. Он просто смотрел, как она сжигает за собой все мосты, оставляя лишь выжженную землю.
— Вы будете ненавидеть его. Тихо, про себя. А потом и вслух. Потому что он разрушит всё. Он разрушит твою карьеру, Павел, потому что у тебя не останется сил. Он разрушит её красоту, потому что она превратится в измученную самку. И он разрушит вашу постель, потому что там поселится усталость и отвращение. Вы сгниёте заживо в этой своей норке. И в самый чёрный день своей жизни, когда тебе не к кому будет пойти, ты вспомнишь обо мне. Но будет поздно. Моя дверь для тебя будет закрыта навсегда.
Она закончила. Развернулась. Не суетливо, не убегая. Она пошла вниз по лестнице с гордо поднятой головой, и стук её каблуков по бетонным ступеням был единственным звуком, нарушавшим тишину. Чёткий, размеренный, удаляющийся стук. Он не был похож на бегство. Он был похож на марш.
Павел стоял у открытой двери ещё несколько секунд после того, как звук затих. Потом он так же молча и безэмоционально протянул руку и закрыл её. Щёлкнули замки. Он не обернулся к Марине. Он просто прислонился лбом к холодной металлической поверхности двери.
В квартире не стало легче. Воздух, казалось, загустел, пропитался словами проклятия. Радостное ожидание, которое ещё час назад наполняло этот дом, было убито. Убито безжалостно и окончательно. На его месте осталась лишь тишина, тяжёлая, как могильная плита. И под этой плитой было похоронено не только будущее общение с матерью. Под ней было похоронено что-то светлое в их собственном будущем, отравленное в самом зародыше. Война закончилась полным разрывом, не оставив после себя ни победителей, ни надежды. Только пепел…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ