Опасность — дело, во всяком случае, не мгновенное, как кажется многим, её нельзя сразу проглотить, а придётся принимать понемногу, разбавленную временем, подобно испорченной лекарственной микстуре.
К. фон КЛАУЗЕВИЦ. «О ВОЙНЕ»
Не знаю, кто первым додумался прилепить пожарной службе этот ярлык — «рыцари без страха и упрёка». Звучит-то, безусловно, красиво, горделиво так звучит. Увы, среди нас не так уж мало тех, кто на эту фанфарную медь повёлся, но жизнь быстро лечит от бесстрашия. Только вот лекарство отмеряет не капельно, потому немало среди нас и «передознутых». Это сейчас приём на службу начинается с психолога: бесстрашных отсекают на дальних подступах. Как и излишне осторожных, впрочем. Безбашенный храбрец — потенциальный труп, осторожный шкурник — повышенный фактор опасности для остальных. И кого ж допускают к прохождению медицинской комиссии придирчивые психологи? Середнячка. Устойчивого к меланхолическим-холерическим шатаниям, с молниеносной реакцией и развитым чувством юмора середнячка. Не романтично? Да. А кто вообще сказал, что экстремальные профессии, к коим относится и пожарная, романтичны? Да те же журналисты и прочие литераторы, которым по роду деятельности положено приукрашивать и преувеличивать.
Порой полезно взглянуть на себя со стороны. Я и поглядываю — на себя, на товарищей своих. Вот сидим мы, победители, после очередного боя — и не спешат к нам восторженные барышни с охапками цветов, не бросаются повиснуть на надёжной пожарной шее, не горят желанием поцелуями одарить. Я их понимаю, барышень: нечем тут восторгаться. Вот вам пяток-другой, а то дюжины две-три (в зависимости от сложности пожара) мужиков, одинаковых с лица: одинаково грязные, чумазые, расчерченные потёками пота, воды физиономии, одинаково встрепанные, дыбом стоящие волосы. Одеты тоже одинаково: в грязные, мокрые робы (боёвки называются). Одинаково затягиваются сигаретами (мало им дыма!), синхронно заходятся в кашле, синхронно сплёвывают чёрными кляксами — особенно зимой, на снегу, это заметно. И пахнут одинаково: мокрой золой, потом, табаком, какой-то едкой химией и ещё неопределимым чем-то, но безусловно неприятным. Наверно, так пахнет страх.
Наверно... Потому что собственный страх обонянию не доступен. И табу — разглядывать страх товарища, даже для сравнения. А страшно всем. Животных инстинкт от огня гонит. Человек — тоже ведь животное, самый верхний примат. Самый верхний примат придумал мат, — я не знаю, может, орангутанги тоже по матушке кроют, однако... Однако орангутанги, как и львы, и слоны, и прочая фауна, от огня стараются убежать как можно дальше, а мы в огонь идём сознательно, уважая чувство опасности, но зажимая страх в кулаке. Ненормативная лексика русского языка — наиболее подходящий лингвистический пласт, впитывающий в себя и страх, и агрессию, и лишний, не стравленный в процессе тушения, адреналин. Потому первые минут десять после боя говорим на русском матерном. Говорим о бытовухе — проверить, все ли рукава скатали, ломики собрали, фонари и прочее пожарно-техническое вооружение (ПТВ, по-нашему, по-пожарному) по отсекам разложили. В карауле за каждым что-то закреплено: кто за стволы (в народе их чаще именуют брандсбойтами) отвечает, кто за спасательные верёвки, кто за фонари, кто за лестницы. Когда на пожаре несколько подразделений работают (а это всё чаще происходит, ниже расскажу, почему так), нетрудно и перепутать «хозяйство». Но это не страшно: что соседи прихватили, то обратно вернётся. А вот запасливое наше население пожарные «сувениры», как правило, не возвращает. В доме всё сгодится: и групповой, очень мощный, фонарь, и рукав (шланг пожарный) со стволиком — грядки поливать. Да и ломик, и топорик — тоже не повредят. Это раньше на пожар народ кто с ведром, кто с багром спешил — нынче всё больше с мешком норовят. Вот и приходится бдить. Об этом мы журналистам, как правило, не рассказываем: стыдно. За повсеместное падение нравов. Впрочем, мы мало общаемся с журналистами сразу после пожара — не до них, если честно, пока бурлит ещё в крови, пощипывает, покалывает непроветренный страх, отрыжка пережитой опасности. Журналисты обижаются — мол, мы же тоже работаем. Да кто б спорил. Только вот свинцовый язык отказывается во рту перекатываться, скулы разжимаются с трудом. И очень хочется пить. И послать всех подальше, чтобы эти все подальше и отошли, чтобы не видели, как колбасит тебя постпожарный адреналиновый отходняк. Журналисты — чаще женщины. А женщины хотят видеть героев. А герой должен быть непременно рыцарем, выглядеть прекрасно, говорить прекрасно, и гордо разворачивать плечи, и одаривать ясным взором...
И где бы всё это рыцарство в облике и поведении взять... Потаскай на себе амуниции килограммов под сорок летом и до шестидесяти зимой — погляжу, как плечи-то распрямятся. Да в руках ещё с полцентнера, когда в разведку идёшь — перекособочит не по-детски, где уж тут орла из себя изображать. Журналистам эти мелочи не интересны — им глобальное подавай, масштабное, героическое и желательно эксклюзивное. А у нас — мелочи всё. Привычные, насквозь типовые мелочи, из которых работа и состоит. И каждой мелочи — почёт с уваженьем и внимание по полной. Подшлемник (он же подкасник) — мелочь. А полыхнёт в лицо мгновенный факельный прорыв пламени, который просчитать практически невозможно, — хреново тебе придётся без этой мелочи, когда потечёт расплавленный пластик панорамной маски, когда забрало перестанет быть защитой, — вот тогда от этой мелочи будет зависеть многое. Не будет подшлемника — не будет лица. Пока сдерёшь покорёженную каску (именно в такие моменты ремешок затягивается намертво), маска успеет припаяться к коже. Подшлемник даст лишних пару секунд — отделаешься лишь первой степенью, ну, просто вспухнет морда, покраснеет, как элитный помидор. Ожог первой степени лица, шеи — это не травма даже — обыденность. Вот на особо затяжных пожарах под каску по два, по три подшлемника и натягиваем. Береженого бог бережет...
Пожар — это бой. Потому существует на свете пожарная тактика, потому и термины употребляются боевые. Пожарные, как никто другой, знают цену характеристики — «с ним я пошёл бы в разведку». Именно с разведки начинается тушение. Пожары — они как люди, не бывает двух одинаковых. Никогда не бывает. Ну, как близнецы-братья, которые и похожи неотличимо, и одеты могут быть одинаково, и жесты синхронны, но папиллярные линии на подушечках пальцев не под копирку, у каждого свой рисунок. Даже в типовых помещениях (ну, квартиры стандартные возьмём, к примеру) мебель расставлена по-разному, отделка выполнена индивидуально, у кого паркет, у кого линолеум, у кого пластиковые рамы, у кого деревянные, короче, это называется «разность горючей загрузки помещения». Мелочи, мелочи — именно от них и зависит характер развития пожара. Поэтому, идя в разведку, каждый раз не знаешь, с чем предстоит встретиться. Каждый раз — неизвестность. Лютый напряг каждый раз, сколь бы опытен ты ни был, сколь пожаров ни потушил бы, всё равно каждый следующий пожар как первый.
Тактика предписывает внутрь помещения идти звеном, не менее трёх человек. Это не три точки устойчивости — это голая практика, поскольку тактика пожарная кровью писана. Реальной кровью. Реальными потерями. Трое — минимум. Почему? Потому что ты тяжёл и неуклюж в своей амуниции. И летом и зимой под боёвкой ватник. Зимой — чтобы не замерзнуть (плюс зимняя утепленная подстёжка боёвки), летом — чтобы не перегреться, не получить ожогов. В общем, с той же целью, что и два подшлемника под каску. Бережёного бог бережёт. За спиной — баллон дыхательного аппарата, такой пожарный «акваланг». Это ещё с пудик накинь, а то и поболе, в зависимости от модели. Каска не пушинка, пояс пожарный с карабином и верёвкой (вдруг через окно по стене выходить придётся, да ещё и пострадавшего с собой тащить?) — тоже вес. Топорик, лом, фонарь — как без оружия в бой-то? И обязательно — «ствол первой помощи». Его подают прямо от пожарной автоцистерны, сразу же по прибытии. Открываются отсеки, извлекаются скатки рукавов-«шлангов», подсоединяется ствол-«брандсбойт», наращивается так называемая рукавная линия, подается вода — и вперёд, звено, в разведку. Неизвестно, что ждёт тебя там, внутри, потому вода всегда должна быть под рукой, только рычаг отожми — и ударит тугая струя, сдерживая рванувшийся навстречу огонь. Ствол первой помощи — самим себе в том числе. Рукавная линия с водой — центнер весом. По пятьдесят килограммов на брата. Вот и корячьтесь, мужики, на пару — надо ж третьему руки высвободить для фонаря, для ломика...
Это только в кино героические богатыри прут во весь рост, не сутулясь, любой опасности навстречу. Мы, реальные, не киношные рядовые огненного фронта, — скромнее, проще. Где пригнувшись, где на карачках, а где и на пузе по-пластунски — чем ниже, тем прохладнее, тем целее будешь, если вырвется пламя. Оно тебя лишь сверху лизнёт, схватить не успеет, а тут и спасительный водяной зонт ударит из ствола, отсекая жадный раскаленный язык смерти, охлаждая пыл её мелкодисперсной струёй...
Чаще всего бывает именно так. Но бывает и по-иному. Тоже нередко. Мы ж не киборги, в конце-то концов. Это только задача у нас единая. А силы у организма — разные. Один от пепелящего жара взмокнет так, что аж на боёвке выступит соль, а другой может не выдержать теплового удара. Вроде только что слышал тяжелое дыхание рядом, топот трёх пар ног — и вот уже топают только двое, третий лежит. Ты и сам неуклюж и тяжёл, и неповоротлив, да обстановка зачастую не курортная: может и подвал быть с пересечением коммуникаций, и чердак, и вообще дыра какая-нибудь чёртова, и рушится что-то неподалёку, утюжа ваше звено плотными слоистыми горячими волнами. И задача усложняется — эвакуировать товарища, срочно вытащить из очага, на свежий воздух, к помощи. К жизни. Вот тут твоя защитная амуниция и скажет веское «против», тут и почувствуешь жёсткость и скользкость боёвки, и громоздкость сбруи изолирующего противогаза. А краги, берегущие твои руки, и вовсе окажутся лишними — долой их, к чёртовой матери (впрочем, нет, за пояс — казённое имущество, ага). И время утекает — быстрыми тяжелыми ртутными каплями, и ты чувствуешь, физически чувствуешь, как оно просачивается и улетучивается. И есть тут только два варианта. Первый: хватаешь с напарником своего третьего — и вперёд ногами, к выходу, к выходу — это если позволяет обстановка в полный рост встать да проскочить без проблем. Второй: пятишься крабиком, волоча тяжеленное, застревающее везде, цепляющееся за всё тело, ухватив голыми руками за ремни противогаза (а то и за ноги), — к выходу, к выходу. А третий прикрывает в арьергарде, поворачивая стволом вперёд-назад, — то чуть снижая температуру на пути отхода, то отбиваясь от огня, кусающего за пятки. А незащищённые руки жжёт немилосердно, и страх накатывает, иррациональный, дикий, льдистый, кажется, что не к выходу ползёшь, что свернул не туда... И прошьёт позвоночник морозная игла, и стянет кожу на скулах инеистой коркой, и холодом дёрнет посреди пекла. И на пределе сил и отчаянья, дико, первобытно, остро захочется жить...
...И ты вываливаешься из дымного марева — просто чуть светлеет перед глазами, прикрытыми закопчённым стеклом маски. Чьи-то руки перехватывают, помогают, облегчая твою тяжесть. И всё — на воле, вышли. А руки намертво свело на ремнях, и совсем не осталось сил разжать кулаки, на которых вздуваются уже важные пышные пузыри, как опара дрожжевая подходит, дышит. И с тебя стаскивают маску противогаза, и над товарищем хлопочут уже. И как же чертовски важно, чтобы был этот третий, который вскинет ствол, посылая распылённую струю по-над вами двумя. Для того, чтобы выжить всем троим.
Первые минуты просто не осознаёшь степень опасности. И глубину боли не ощущаешь. Только одно безмерное удивление: надо же, и на этот раз увернулся! Кто-нибудь обязательно сунет сигарету в непослушные, словно чужие, губы, кто-то руками займётся — «скорую» ещё ведь дождаться надо.
Вот теперь можешь бояться и анализировать свои действия. Рапорт-то всё равно надо будет писать — к разбору полётов. А ещё — тонкий намёк на толстые обстоятельства имей в виду: в твоих ожогах ты сам и виноват. Нарушил технику безопасности, снял краги. Вот потому — шиш тебе, а не страховка, милый. И не надо доказывать, что в крагах ты не вытащишь потерявшего сознание бойца, — на пожарной робе действительно нет ни планки, ни карманов, не за что уцепиться. С одной стороны — гарантия, что в темноте и в дыму сам ни за что не зацепишься, с другой стороны — как ни пиши рапорт грамотно, как ни обосновывай, один хрен ты в нарушителях. И сам виноват. Впрочем, если ты и не виноват, но ожоги получил, залечил и вознамерился компенсировать часть моральных и материальных затрат обязательной госстраховкой — шибко губу не раскатывай, братец. Страховка тебе положена, если на коже остался хоть один шрам длиннее двадцати миллиметров. А если у тебя лицо-руки в шрамах по девятнадцать миллиметров, не положена страховочка. Так-то вот. С нашим государством в азартные игры лучше не ввязываться. Мы это знаем. И на родину у нас не в обычае обижаться. Да и радость, что все живы, она побольше, чем обидки на родину-маму. А руки — что руки? Заживут. Не впервой.
С державой объяснения — они впереди, а вот с народом объясняться приходится прямо не отходя от кассы. Интуитивно чувствуют наши люди, что просто обязаны разделить твоё одиночество, не дать тебе собственным страхом отравиться, пока сидишь в ожидании квалифицированной медпомощи, держа руки на весу, баюкая добравшуюся наконец-таки до тебя боль. Вот тут обязательно подойдёт кто-нибудь из многочисленных зрителей. С упрёками. Страх и упрёк — они ведь рядом стоят.
Удивительное дело, до чего же грамотен у нас народ! Всё тебе на пальцах с ходу разъяснят: и как учить, и как лечить, и как тушить. Тушить мы, конечно, не умеем. Да ещё и каноны нарушаем, общечеловеческие. Обязательно сердобольная тётушка упрекнёт:
— Сынок, что ж вы живого человека вперёд ногами выносите? Грех это — бога гневить. Прям как нелюди какие!
А ведь правой себя чувствует, потому как действительно права: мы выносим пострадавших ногами вперёд. Во-первых, так физиологически удобно: первый хватает под коленки, второй — под мышки, обеспечивая надёжную фиксацию даже самого тяжелого «клиента». Во-вторых, у нас же баллоны за спиной! Потащи пострадавшего головой вперёд — голову ему баллоном качественно травмируешь в дополнение к уже полученному отравлению или ожогам. Ещё нюанс: если пострадавшего тащишь через задымление, то надо обезопасить его от воздействия токсичных продуктов горения. Потому второй натягивает запасную маску на лицо пострадавшего, деля с ним воздух из своего аппарата. Но аппараты они разные бывают. Не ко всякой модели прилагается запасная маска. Тогда отдаём пострадавшему свою. Глубокий вдох — и бегом, задержав дыхание. А не хватит дыхалки — цапай на бегу скупыми всхлипами «воздух», на две трети состоящий из дыма, да молись, чтобы дым попался не плотный, не чёрный. И пока будешь выкашливать из лёгких копоть, родственники или сосед твоего спасенного непременно обругает тебя, козла-нехристя, за то, что вперёд ногами живого человека волок. Вот послать бы этих знатоков христианских канонов по известному краткому адресу, а нельзя. Во-первых, кашляешь, во-вторых, грех на погорельцев злиться — у них ведь стресс. А ты на работе. Вот и работай.
Автор: В. Будник
Читайте весь материал на сайте журнала "Бельские просторы"
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого