Антонина сидела на кухне, медленно помешивая остывший кофе. За окном моросил октябрьский дождь, а в голове крутились слова подруги Светы:
— Тоня, ну хватит уже! Сама себя в жертвы записываешь, а потом удивляешься, что одна сидишь!
«Легко говорить», — подумала Антонина, вспоминая вчерашний разговор. Света всегда была прямолинейной, но вчера особенно достала своими советами.
Телефон завибрировал. Мама.
— Алло?
— Тоня, ну как дела-то? Опять одна сидишь? А Марина из соседнего подъезда уже второго рожает! Тебе тридцать два года, пора бы уж...
— Мам, я занята, — Антонина сжала зубы.
— Чем занята? Работой своей дурацкой? На кого ты надеешься-то? Годы идут, а ты всё привередничаешь!
Тоня отключила телефон и швырнула его на стол. Мать всегда умела попасть в болевую точку. «Привередничаю»... Да если бы она знала, через что пришлось пройти!
Первый брак с Мишей казался спасением от родительского дома, где каждый шаг контролировался, где пятёрка была нормой, а четвёрка — поводом для лекции о недостаточных стараниях.
— Тоня, иди сюда! — помнила она голос отца. — Объясни, почему по химии четыре? Мало занимаешься? Или думаешь, что и так всё знаешь?
А мать добавляла с ледяным спокойствием:
— Мы на тебя столько сил потратили, а ты нас подводишь. Стыдно должно быть.
Похвалы Тоня не знала вообще. Зато каждая ошибка разбиралась как преступление.
Михаил тогда показался идеальным — красивый, успешный, внимательный. До свадьбы.
— Тонь, а зачем тебе эти подружки? — говорил он, обнимая за плечи. — Мы есть друг у друга, и этого достаточно. А они только время отнимают и глупости в голову забивают.
Сначала казалось заботой. Потом стало клеткой.
— Куда это ты собралась? К маме? А обед кто готовить будет? — Миша стоял в дверях, заслоняя выход. — И вообще, ты же видишь, я устал на работе, а ты тут собралась...
— Миш, я всего на пару часов...
— Нет уж, дома сиди. Жена должна быть дома!
Три года такой жизни. Три года, когда каждый звонок подруге становился скандалом, каждая покупка — допросом с пристрастием, каждое желание — поводом для лекции о женских обязанностях.
— Ты что, совсем обалдела? — орал Миша, размахивая чеком из магазина. — Триста рублей на какую-то ерунду! Я тут горблюсь, а ты транжиришь!
— Это крем для лица...
— Для лица?! У тебя что, лицо отваливается? Детский крем за тридцать рублей не подойдёт?
Развод дался тяжело. Миша угрожал, родители осуждали («Не сумела мужа удержать!»), но свобода... О, эта свобода была сладкой, как воздух после душной комнаты.
Николай появился через год. Тихий, интеллигентный, совсем не похожий на Мишу. Учитель литературы, любитель поэзии и философии. Казалось, что теперь-то точно повезло.
— Тонечка, ну что за глупости ты читаешь? — говорил Коля, просматривая её любимые детективы. — Это же макулатура! Вот Достоевский — это литература. А это... фу, как не стыдно.
— Но мне нравится...
— Нравится! — он презрительно усмехался. — Тебе нравится всякая ерунда. Помню, ты восхищалась этим... как его... попсовым певцом. Никакого вкуса, никакой культуры.
Коля не кричал, как Миша. Он душил тихо, методично, капля за каплей.
— Конечно, ты не можешь понять Бродского, — вздыхал он после очередного вечера с его друзьями-филологами. — У тебя образование техническое, там не учат чувствовать поэзию.
— А почему бы тебе не объяснить? Не помочь мне понять?
— Да что ты! — Коля рассмеялся. — Это же дар, понимаешь? Либо он есть, либо нет. А у тебя... ну что поделать, не всем же быть тонкими натурами.
Когда она пыталась поделиться проблемами на работе, он лишь морщился:
— Опять твои офисные дрязги. Мелочность какая-то. А я вот сегодня с учениками разбирал «Анну Каренину»...
Два года с Колей научили её молчать. Проглатывать обиды, сомневаться в собственном мнении, стесняться своих интересов.
— Ты стала какой-то серой, — заметила Света. — Словно тень от самой себя.
Разрыв с Колей произошёл тихо, без скандалов. Просто в один день Тоня поняла, что больше не может притворяться кем-то другим.
— Знаешь, — сказал Коля на прощание, — жаль, что ты не сумела стать лучше. У тебя были все возможности развиваться рядом со мной.
Владимир был совсем другим. Лёгкий, непосредственный, не критиковал и не контролировал. Просто любил... по настроению.
— Солнышко моё! — целовал он её в щёку, появляясь после недельного молчания. — Скучал безумно! Прости, работа заела, времени не было даже позвонить.
Тоня прощала. Каждый раз. Потому что когда Володя был рядом, весь мир становился ярче. Он дарил подарки, водил в рестораны, говорил комплименты.
— Ты самая красивая! Самая умная! Как я без тебя жил, не понимаю!
А потом исчезал. На неделю, на две. Не отвечал на звонки, не читал сообщения. Тоня сходила с ума, представляя катастрофы, болезни, измены.
— Где ты был?! — кидалась она ему на шею, когда он наконец появлялся.
— Да так, дела были. Не переживай ты так, всё же нормально!
Нормально... Для него, может быть. А она металась между эйфорией встреч и отчаянием разлук. Привыкла жить на американских горках эмоций.
— Володя, нам нужно поговорить, — решилась она однажды. — Эти твои исчезновения... Я не могу так больше.
— Ты что, требования предъявляешь? — удивился он искренне. — Мы же даже не расписаны! Я свободный человек, хочу — прихожу, хочу — нет.
— Но я же тоже человек! У меня есть чувства!
— Ну так радуйся, когда мы вместе, а не устраивай сцены!
Конец наступил внезапно. Володя пришёл весёлый, с букетом цветов:
— Тонь, слушай, мы ведь друзья, да? Не будешь ревновать и скандалить?
— О чём ты?
— Я встретил одну девушку. Серьёзно встретил, понимаешь? Она... особенная.
Тоня стояла с цветами в руках и не понимала, как это — получать букет в качестве прощального подарка.
— А я что, не особенная была?
— Да ты не так поняла! — Володя обнял её дружески. — Ты замечательная, но с Леной у меня... ну, по-другому как-то. Настоящая любовь, что ли.
Значит, с ней была ненастоящая. А здесь полтора года ненастоящей любви.
Теперь, сидя на кухне с остывшим кофе, Тоня вспоминала слова Светы:
— Да ты сама их выбираешь таких! Нормальный мужик к тебе подойдёт — сразу в бега. А всякие уроды — пожалуйста, на блюдечке с золотой каёмочкой!
— Почему так говоришь?
— Да потому что правда! Помнишь Серёгу из спортзала? Хороший парень, не красавец, конечно, но надёжный. Ухаживал за тобой полгода! А ты что? «Скучный он, Светка. Неинтересный». А потом полетела за своим Володькой, как мотылёк на огонь!
— Серёга действительно был скучным...
— Скучным?! — взвилась Света. — Тоня, ты в своём уме? Работящий, честный, не пил, не гулял, семью хотел — что ещё нужно? А! Понятно, ему же не хватало главного — он тебя не унижал! Не заставлял страдать! Вот в чём дело!
— Ты несправедлива!
— Справедлива! До жути справедлива! Ты страдание называешь любовью. Привыкла, что любовь — это когда больно. Родители приучили, а ты теперь по инерции живёшь!
Тоня тогда обиделась и хлопнула дверью. Но сейчас, в тишине кухни, Светкины слова звучали по-другому. Неужели правда?
Телефон снова завибрировал. Теперь отец.
— Тонька, мать расстроилась после разговора с тобой. Что ты её расстраиваешь? Она же добра желает!
— Пап, я...
— Нет, ты послушай! Мать права — пора бы тебе уже остепениться. Посмотри на себя — тридцать два года, а всё по мужикам мотаешься! То развелась, то с этим... как его... учителем рассталась, то с третьим. Что о тебе люди подумают?
— А что они должны думать?
— Да то, что ты легкомысленная! А потом сидишь одна и ноешь!
— Я не ною!
— Как не ноешь? А кто матери жаловался, что одиноко, что семью хочется? Кто плакал в телефонную трубку?
Тоня вспомнила тот вечер, когда позвонила родителям после ухода Володи. Было больно, хотелось поддержки, понимания. Получила лекцию о том, что «сама виновата».
— Пап, мне нужна поддержка, а не упрёки...
— Поддержка?! А где была твоя голова, когда связывалась с этими... персонажами? Нет, Тонька, хватит нянчиться с тобой. Ты взрослый человек, вот и отвечай за свои поступки!
После разговора с отцом Тоня долго сидела молча. За окном совсем стемнело, дождь усилился. В квартире было тихо и пустынно.
«Может, они все правы? — думала она. — И Света, и родители. Может, я действительно что-то делаю не так?»
Но что именно? Она же хотела любить и быть любимой. Разве это преступление?
«Я не ною, — сказала она вслух пустой кухне. — Я просто... устала. Устала притворяться, что всё в порядке. Устала оправдываться. Устала быть неправильной для всех».
Завтра будет новый день. Завтра она пойдёт на работу, будет улыбаться коллегам, отшучиваться от расспросов о личной жизни. А дома снова сядет с кофе на кухне и будет думать — неужели она обречена на одиночество?
Или всё-таки стоит попробовать ещё раз? Рискнуть довериться кому-то новому, несмотря на страх и боль прошлых отношений?
«Не знаю, — шептала Тоня в темноту. — Честное слово, не знаю...»
А дождь за окном всё барабанил и барабанил, словно отсчитывая время её жизни.