— Убери свои руки от моего холодильника, ты здесь временная жиличка, а не хозяйка, — прошипела свекровь, выхватывая хлеб из рук моей трехлетней дочки.
— Ребенка своего научи не трогать чужое!
— Галина Петровна, это же обычный хлеб...
— Мой хлеб! В моем доме!
— А где мне жить с ребенком? На улице?
Вот так начинался каждый мой день уже полгода. С того момента, как муж сгинул неизвестно где, оставив нас с ипотекой за двушку, которую банк забрал быстрее, чем я успела понять происходящее.
Галина Петровна всегда меня недолюбливала. Говорила сыну: «Зачем тебе эта худышка? Бедра узкие, рожать тяжело будет». Рожала я действительно тяжело — двадцать часов мучений. Но дочка родилась здоровая, крепкая.
— Мама, Верочке кушать хочется, — тихо сказала я, поглаживая плачущую малышку по голове.
— Пусть папаша кормит. А, забыла — папаши-то нет. Сбежал от ответственности.
Каждое утро одно и то же. Я вставала в пять, чтобы успеть приготовить завтрак, собраться на работу и отвести Веру в садик. Галина Петровна наблюдала из-за двери своей комнаты, как я тихо хожу по кухне, стараясь не разбудить ее.
— Опять всю сковородку засалила, — бурчала она, появляясь в халате и тапочках. — Моющего средства на тебя не напасешься.
Я работала продавцом в маленьком магазинчике возле дома. Зарплата смешная, но другой работы в нашем районе не было. Каждую копейку считала — на садик, на еду, на проезд.
Вечерами, когда укладывала Веру спать, шептала ей:
— Потерпим еще немножко, солнышко. Мама найдет нам дом.
— А бабушка с нами жить будет? — спрашивала дочка.
— Нет, детка. Только мы с тобой.
Галина Петровна специально включала телевизор на полную громкость, когда я укладывала ребенка. Стучала кастрюлями, хлопала дверцами шкафов.
— В моем доме мои правила, — отрезала она, когда я просила сделать потише.
Но больше всего меня бесило, как она обращалась с Верой. Моя дочка — спокойный, тихий ребенок. Любит рисовать, играет в куклы, не шумит. Но свекрови и этого было мало.
— Карандаши на пол раскидала! — кричала Галина Петровна. — В моем доме порядок должен быть!
— Но она же рисовала...
— Пусть в своем доме рисует!
«В своем доме». Эта фраза преследовала меня днем и ночью. У нас не было своего дома. Была только надежда и копилка с мелочью, куда я складывала каждый сэкономленный рубль.
Прошло еще два месяца. Я нашла подработку — мыла по выходным офисы. Приходила домой в десять вечера, уставшая как собака. Вера встречала меня объятиями:
— Мамочка, я тебя ждала! Бабушка сказала, что ты можешь не прийти.
Сердце сжималось от боли. Какая же она все-таки стерва.
— Мама всегда придет, — целовала я макушку дочки. — Всегда.
Однажды вечером, когда я пришла с работы, увидела Веру сидящей в углу коридора. Она плакала.
— Что случилось, солнышко?
— Бабушка сказала, что я не должна брать ее вещи. А я только хотела посмотреть на фотографии папы.
Галина Петровна стояла в дверях с торжествующим видом:
— Чужое трогать нельзя. Пусть с детства учится.
Что-то во мне сломалось в тот момент. Не громко, не со скандалом. Просто тихо щелкнуло — и все.
На следующий день я не пошла на работу. Взяла выходной и потратила его на поиски съемного жилья. Нашла однокомнатную квартиру на окраине. Дорого, но терпимо.
— Мы переезжаем, — сказала я Галине Петровне вечером.
— Куда это? — хмыкнула она. — На твою зарплату только под мостом жить.
— Увидите.
Три дня я молча собирала вещи. Галина Петровна то подшучивала, то откровенно издевалась:
— Ну и где твой новый дворец? А может, передумала уже?
В последний вечер, когда Вера спала, я зашла на кухню за чаем. Галина Петровна сидела за столом и смотрела новости.
— Знаешь, — сказала я тихо, — спасибо тебе.
Она удивленно подняла глаза:
— За что это?
— За то, что показала мне, какой я не хочу быть матерью. За то, что научила меня защищать своего ребенка. И за то, что я поняла — лучше жить в съемной комнате с достоинством, чем в большом доме на коленях.
На следующее утро мы уехали. Маленькая однокомнатная квартира встретила нас тишиной и покоем. Вера носилась по комнате:
— Мама, это наш дом? Наш настоящий дом?
— Да, солнышко. Наш.
Вечером, когда дочка уснула в нашей единственной кровати, я сидела на кухне и пила чай. На столе лежала фотография — я и Вера обнимаемся и смеемся.
Зазвонил телефон. Галина Петровна.
— Ты серьезно съехала? — в голосе слышалось недоверие.
— Серьезно.
— А как же... а кто будет... — она запнулась.
— Что, Галина Петровна?
— Да ничего. Живите как хотите.
Но я услышала то, что она не договорила. Впервые за все эти месяцы в ее голосе не было злости. Была растерянность.
Через неделю она снова позвонила:
— Как дела? Как Верочка?
— Хорошо. А что?
— Да так... Тихо как-то без вас.
Я поняла, что одиночество — штука посерьезнее гордости. Но было поздно. Мы с Верой уже научились быть счастливыми вдвоем.
— Бабушка скучает? — спросила как-то дочка.
— Наверное, — ответила я честно.
— А мы к ней в гости пойдем?
Я помолчала, глядя в детские доверчивые глаза:
— Когда-нибудь, солнышко. Когда она научится нас уважать.
Этого дня так и не наступило.