Все части здесь
Произведение не мистического характера. Оно про жизнь крестьян начала двадцатого века, попавших в трудную ситуацию. Дед и внучка вынуждены спасаться бегством от барского гнева. Барин-насильник кинулся в погоню.
Глава 5
В колодце — вода, глубоко, чуть зеленоватая, но чистая, холодная. В первом ведре паук плавал — дед вынул, перекрестился и вылил. Потом второе достал, попробовали:
— Живая, — сказал. — А с водой, Настенька, и жить можна. А ишо ручей есть. Огород будем садить. Картоху.
— Да иде ж семена возьмешь, дедусь?
— Прихватил я с собой, Настена. Завтре и займусь. Ишо чаво успеет подрасти у нас. Вот токма картохи бы раздобыть. Ну ничаво, сыщем! Люди, они завсегда и везде имеютси.
К вечеру, когда солнце стало прятаться за ели, они разожгли огонь в печи.
Стряпать не из чего было, но огонь внес в душу новые чувства — вот он новый дом, тепло, очаг, еда.
Дед дал Насте ломоть почти засохшего хлеба и кусочек сала, а сам подумал: «Пока есть чуток сала, хлеб, сухари, луковка. Дальша чаво?»
Ему было тревожно — завел девку в глушь, лишил нормальной жизни. Даже харчей нет.
Но другой голос говорил: «Ужо бы вчерась под барином была, как Василиска. Где она таперича? Жива ли?»
Дед встряхнул головой, отогнав от себя тяжелые мысли.
«Усе как надобно! Усе как надобно! Инако низя было».
— Люди были не бедные. Хозяйские, — изрек дед. — Вона скока всего. Надобно усе отмыть, да у порядок привесть. Займись, унуча. А я за домом да за сарайками пригляжу.
Не стал он говорить Насте, что еще и покойника похоронить надо.
— А таперича мы, дедуся, тута будем хозяйничать.
— Таперича мы, унуча, таперича мы.
«Эх, совсема девчушка ишо! Как усе образуетси у нас? Хочь бы хлеба, и ужо не помрем! Да иде ж ево взять? К людям надо! Людей искать!»
На ночь устроились тесно, на полатях — вдвоем. Прохладно было — укрылись тем, что нашли в избах, вытряхнув как следует во дворе.
— Постираю на ручье, — пообещала Настя.
В печи потрескивали дрова, чуть пахло гарью, но печь тянула исправно.
— Боязно, дед, собаки не брешуть.
— Да откудава ж? Черт-те куды ж забралиси.
Настеньке снился дом: мать, батя, сестры. И барин Алексей Павлович. Он гнался за ней, она бежала по лесу, не чуя ног. Ветки хлестали по лицу, барин настигал ее, валил наземь, Настенька кричала, отбивалась, но тут появлялся дед Тихон, почему-то с топором, и рубил барину голову. Голова падала Насте на грудь, она дико кричала и просыпалась.
— Тише, тише, унуча! — успокаивал дед. — Примстилось. Нет яво.
— Дед, а ты откудава знашь?
— Знаю, лебедушка моя, ишо долго будеть снитси тебе.
«Как и мне!» — подумал, но не сказал.
У деда свои сны. Пришла к нему Василиса и в пояс кланяется. А сзади на нее барин Иван Федорович, молодой, как в былые времена. Валит он Василису наземь, как Алексей Павлович Настю давеча, а Тихон, не долго думая, камень с земли поднимает, и по голове ему.
— Вот так надобно было тада, и были б мы с тобою местя! — говорит он Василисе.
— Эх, Тиша, — вздыхает она, —усе б инако было. Усе б…
И исчезает любовь его.
— Куды ж ты, Василисушка? — кричит Тихон и просыпается.
Да только и след ее простыл.
А Настенька рядом, кричит и бьется во сне как раненая птица.
…Проснулись с первыми птицами, будто не спали вовсе. Ночь хоть и тиха была, но тревога стояла над ними, как роса над землей — тонкая, холодная, невидимая, но ощутимая.
…Дед первым поднялся, вышел осмотреться, растопыренной пятерней лег на бревенчатую стену, как будто прислушивался к дому: жив ли, держит ли, не падет ли?
Удовлетворено хмыкнул:
— Теплай дом, будто родный. Добротный.
Настя тут же почти вслед вышла и осталась на пороге, ноги босые, коса расплетенная. Дед глянул — словно Василиса из его сна. Да только живая, здоровая, спасенная. И не Василиса вовсе, а внучка его теперь — какая ни на есть самая настоящая. Родная, хоть и не по крови. Чужая кровь их семьей сделала.
— Настена, я ить чаво усе время думаю-то. Слышь-ко! Мабуть, совсема у тебе никово не будеть никада: ни мужа, ни робят… мабуть, зря мы? Я ить тожа скора помру. Одна останесси. Старый я.
Настенька подошла к деду, обняла:
— Ить судьба моя такая, деда. Уповаем на Господа нашева. Он усе знат наперед… А ты и не говори мене про смерть свою. Ты ишо дед крепкий у мене. Понямши?
Дед пустил слезу да проговорил:
— Правда твоя, Настена. Как-нибудь.
— Чего исть-то, дед?.. — спросила Настя и в который раз пожалела, что глупая была, когда узелок-то собирала в дорогу. Только сахарку положила да семок немного. Дед-то поумнее — хлебца взял, и сала да сухарей.
Деда будто в сердце кольнуло: «Вот о чем думать чичас надобно, кумекать! Да по-быстрому. Ить Ворону, слава Господу, полно жратвы, да на зиму надобно заготовить. Я тама давеча косу приметил: трава сочныя, добрыя! А нама чаво ж? Ить тожа травы привыкать исть?»
Покачал головой горестно.
В животе у него, как в пустой кадушке, зазвенело. Из колодца напились воды — ледяная, вкусная, будто не просто вода, а первое прощение. Дед ломоть хлеба дал Настене, себе взял сухарь погрызть.
Конь рвал траву с охотой, бодро — он за ночь отдохнул, и сил у него было больше, чем у них обоих.
Настя взяла ведро, метлу и тряпье, которого нашлось во всех избах немеряно. Сложила все аккуратно в сарае: пригодится. А в избах негоже находится такому.
Не зашла лишь туда, где все еще скелет лежал. Дед запретил туда заходить.
Вспомнила Настенька матушку с ее научением:
— Сперва веником вытряси, потом уже мокро иди.
Всплакнула девчушка, не удержала слезу.
— Дедусь, барина уж поди ищуть. Найдуть ли?
Дед пожал плечами:
— Ить не знай, унуча. Мы далече ушли. Не найдуть нас.
— Дед, а батька с мамкой как жа мои? Не будеть им лихо?
— Да чаво ж? Оне ничаво не знат.
Сказал, а сам подумал: «Лютый будет барин наш, а особливо папаша молодова барина, када найдуть! Никто не знат, чаво им в голову взбредет, как оне обойдутси с Настиными-то. Ой, чаво ж я наделал!» — снова закручинился дед.
Пол в двух избах был в пыли будто на летней дороге: по щиколотку моталась. А паутина тянулась из углов, как бабкины седые волосы. Печи потрескавшиеся, но не развалены. На гвоздях в сенях висели старые пимы, порыжелые фуфайки, даже рубахи мужские, полинялые, но крепкие. А еще пару сарафанов — велики для Насти. Но она их бережно свернула, подумала: «Дойдеть рука — усе перестираю и у сундук сложу! Пригодитси!»
В сундуки заглядывать пока не решалась. Что там? Какая загадка кроется? Или наоборот разгадка?
Дед покуда во дворе вырубал бурьян возле хлева, обходил срубы, присматривался, где бы для коня стойло организовать. Из одного сарая вынес грабли, мотыгy, ржавый топор. Склад жизни когда-то был — теперь склад памяти.
— Жить тут можна, — пробурчал он в бороду. — Было бы что есть…
В который раз тоска в душу залезла. Хорошо, лес рядом! Он прокормить хоть чуток.
Татьяна Алимова