Когда я увидела, как мой собственный сын меняет замки в квартире покойного мужа, поняла — траур закончился, началась охота за наследством. И добычей оказалась я сама.
Хоронили Семена в пятницу. В понедельник старший сын уже стоял на пороге с документами в руках и участливым выражением лица. Такого участия от Максима я не видела лет десять — не с тех пор, как он женился на своей Алле и переехал в новостройку на окраине.
— Мама, нам нужно серьезно поговорить, — сказал он, устраиваясь за кухонным столом так, словно это его дом. — О твоем будущем.
Будущее. Какое может быть будущее у женщины, которая только что похоронила спутника жизни? Сорок четыре года мы прожили вместе, и вот — пустая постель, тишина в доме, чай на одного.
— Понимаешь, — продолжал Максим, разглаживая какие-то бумаги, — папина пенсия больше не будет поступать. Твоей едва хватит на коммунальные платежи. А эта квартира слишком велика для одного человека. Три комнаты, высокие потолки — отапливать дорого.
Я смотрела на сына и не узнавала. Когда он успел стать таким расчетливым? Этот мужчина средних лет в дорогой куртке и начищенных ботинках когда-то был моим мальчишкой, которого я водила в детский сад за руку.
— Макс, я только вчера с кладбища вернулась...
— Мам, именно поэтому и нужно все обдумать сейчас, пока ты в состоянии принимать решения. Видишь ли, я тут посоветовался со специалистами. Если ты переоформишь квартиру на меня и Олю, мы сможем ее продать и купить тебе уютную однушку где-нибудь в спальном районе. А на разницу — обустроим, мебель купим новую. И еще останется.
Оля — это средняя дочь. Работает в страховой компании, недавно развелась с мужем. Живет одна с десятилетним сыном в съемной квартире.
— На разницу останется, — повторила я. — А кому останется?
— Ну как кому? — Максим удивленно поднял брови. — Нам. Семье. Мне на машину нужно добавить, у меня кредит висит нехилый. Оле на собственное жилье откладывать. А младшему Мише на учебу скоро понадобится.
Миша — младший сын, двадцать четыре года, работает программистом в небольшой фирме. Из всех детей он единственный регулярно звонил и навещал нас с Семеном.
— И что, вы уже все обговорили между собой?
— Ну, мы же взрослые люди, — пожал плечами Максим. — Естественно, обсудили ситуацию. Мам, мы не против тебя. Наоборот — заботимся. В твоем возрасте тяжело содержать такую большую квартиру.
В моем возрасте. Мне шестьдесят пять, и до недавнего времени я считала себя вполне крепкой женщиной. После выхода на пенсию подрабатывала репетитором — всю жизнь преподавала математику в школе. Вела дом, готовила, ухаживала за заболевшим мужем последние два года.
— А если я не хочу никуда переезжать?
Максим вздохнул, как вздыхают с капризными детьми:
— Мама, будь реалисткой. Ты не потянешь финансово. А мы не можем тебя постоянно поддерживать — у каждого свои расходы.
После его ухода я долго сидела на кухне, смотрела в окно и пыталась понять, что произошло. Неужели Семен был единственным, кто стоял между мной и детьми? Неужели они всегда смотрели на родителей как на источник будущего наследства?
Через три дня приехала Оля. В отличие от брата, она была вся в слезах и объятиях.
— Мамочка, как же тебе тяжело! Одной в этой огромной квартире... А помнишь, как мы тут все вместе жили? Как папа к Новому году елку ставил в большой комнате?
Помню. Еще помню, как эта же Оля лет десять не приезжала к нам на праздники — то работа, то усталость, то планы другие.
— Знаешь, — сказала она, осторожно трогая салфетку, — Максим правильно говорит. Тебе будет проще в маленькой квартирке. И мы будем спокойнее — не придется волноваться, что тебе плохо, а мы далеко.
— Оля, а ты сама где планируешь жить?
— Я? — Она слегка смутилась. — Ну, пока снимаю. Но если получится что-то решить с квартирой... Мне ведь с Артемкой негде жить нормально.
Артемка — ее сын, мой внук. Хороший мальчик, но я видела его от силы раз в полгода.
— То есть ты хочешь, чтобы я продала квартиру, а часть денег дала тебе на покупку жилья?
— Мам, ну что ты так... Не дала, а помогла. Семье. Артемка ведь твой внук. А эти деньги все равно когда-нибудь...
— Когда-нибудь — это когда я умру?
— Господи, что ты говоришь! — Оля всплеснула руками. — Никто не хочет, чтобы ты умирала. Просто... ну практично же. Зачем деньгам лежать мертвым грузом, когда они могут принести пользу?
Практично. Все стало практично и рационально. Даже материнская любовь должна измеряться квадратными метрами и банковскими счетами.
А еще через неделю я поняла, что дети не собираются ждать моего согласия.
Пришла домой после поликлиники — проверяла давление, оно поднималось от стресса — и увидела в подъезде Максима с какими-то людьми. Они что-то обсуждали, показывали на мои окна.
— Максим? Что происходит?
— А, мама! — Он не смутился ни капли. — Это риелтор Сергей Витальевич. Я попросил его оценить квартиру. Чтобы понимать, на какую сумму рассчитывать.
— Без моего согласия?
— Мам, ну что тут такого? Просто оценить. Мы же должны знать реальную стоимость, прежде чем принимать решения.
Риелтор — мужчина лет пятидесяти в строгом костюме — вежливо поздоровался и сказал:
— Хорошая квартира, отличное расположение. В нынешних условиях такие объекты пользуются спросом.
Объект. Моя квартира, где я прожила сорок лет, стала объектом.
— Можно посмотреть внутри? — спросил риелтор.
— Нет, — резко ответила я. — Нельзя.
Максим недовольно поморщился:
— Мама, не будь ребенком. От того, что человек посмотрит квартиру, ничего не изменится.
— Изменится то, что это МОЯ квартира, и я решаю, кого в нее пускать.
Риелтор дипломатично откланялся, а Максим остался.
— Мама, ты ведешь себя неразумно. Мы стараемся тебе помочь, а ты сопротивляешься.
— Помочь? Или помочь себе?
— Одно другого не исключает. Тебе будет лучше в небольшой квартире, нам — проще за тобой присматривать.
— А если я не хочу, чтобы за мной присматривали?
— В твоем возрасте хочешь-не хочешь уже не главное.
Эта фраза поразила меня как удар. В моем возрасте мои желания больше не имеют значения?
Тем же вечером позвонил Миша — младший сын.
— Мам, как дела? Как настроение?
— Миша, скажи честно — ты тоже считаешь, что мне нужно продать квартиру?
Он помолчал:
— Мам, я не знаю. С одной стороны, Макс и Оля правы — тебе одной тяжело будет. С другой... это твой дом. Твоя жизнь.
— А ты участвовал в их обсуждениях?
— Они мне рассказывали свои планы. Я сказал, что решать тебе.
— И что они ответили?
— Что ты не в том состоянии, чтобы принимать серьезные решения. Что горе затуманило рассудок.
Горе затуманило рассудок. Удобная формулировка для тех, кто хочет распоряжаться чужой жизнью.
— Миша, а ты нуждаешься в деньгах?
— Мам, зачем такие вопросы?
— Просто интересно. Максим говорил, что тебе на учебу понадобится.
— Я подумываю о втором образовании, да. Но это не значит, что...
— Что ты готов продать мамину квартиру ради диплома?
— Конечно нет! Мам, о чем ты думаешь?
Но я уже думала о другом. О том, что Максим и Оля включили в свои планы даже младшего брата, хотя он, кажется, не очень-то стремился участвовать в дележе наследства живой матери.
На следующий день случилось то, что окончательно убедило меня — дети считают меня препятствием на пути к своему благополучию.
Утром позвонили из управляющей компании:
— Анна Петровна, к нам обращался ваш сын по поводу смены замков в квартире. Сказал, что вы теряете ключи, и нужно поставить более надежные. Когда удобно провести работы?
Я теряю ключи. Новость для меня самой.
— Я не давала согласия на смену замков.
— Но ваш сын сказал... У него доверенность от вас.
— Какая доверенность?!
— Сейчас посмотрю... Доверенность на решение жилищно-коммунальных вопросов. Он объяснил, что вам в вашем возрасте тяжело заниматься такими делами.
В моем возрасте. Опять этот проклятый возраст!
— Никакой доверенности я не подписывала.
— Но тут ваша подпись...
— Я сейчас приеду.
В управляющей компании мне показали документ. Подпись действительно была похожа на мою, но я точно помнила — ничего такого не подписывала.
— Когда это было оформлено?
— Неделю назад. Ваш сын пришел с двумя свидетелями, сказал, что вы болеете и не можете прийти лично.
Неделю назад я действительно лежала с температурой — простудилась на кладбище. Максим приходил, приносил лекарства. И, видимо, воспользовался моим состоянием.
— Это подделка, — сказала я. — Отзываю любые доверенности.
— Но замки уже заказаны...
— Отменяйте заказ. И предупредите слесарей — если кто-то попытается поменять замки без моего личного присутствия, вызову полицию.
Домой я возвращалась в ярости. Дети решили действовать через мою голову. Что дальше? Признание недееспособной? Принудительное помещение в дом престарелых?
Вечером пришли все трое. Максим был мрачен, Оля делала невинное лицо, Миша выглядел растерянно.
— Мама, зачем ты устроила скандал в управляющей компании? — начал Максим. — Замки действительно нужно поменять. Твои старые, ненадежные.
— А доверенность кто подделывал?
— Никто ничего не подделывал. Ты сама подписала, просто не помнишь. У тебя проблемы с памятью стали.
— У меня проблемы с памятью?
— Мам, — встряла Оля, — мы же видим, как ты изменилась. То ключи ищешь, то документы не можешь найти. Это нормально в твоем возрасте, но...
— Какие документы?
— Ну, например, папины свидетельства о собственности. Ты же говорила, что не знаешь, где они.
Я действительно искала эти документы после похорон. И не могла найти.