Душа — сволочь…
(из цикла «Пройдёмся по Довлатову»)
«Душа — не чемодан, ей билет не нужен...» — наверное, я.
— Здесь очень здорово устроена жизнь для тела. Но я не только тело, — сказал Моня, поправляя шарф, купленный на распродаже в Macy’s.
Мы стояли у прилавка русского гастронома на Брайтон-Бич. Вокруг — стеклянные банки с маринованными грибочками, скумбрия в масле. И такие же скучные глаза — глаза дохлой макрели. А в голове — запах вчерашнего борща и Питера в ноябре.
— Для тела есть всё, — продолжал он, загибая пальцы. — Холодильник полон. Кондиционер дышит за тебя. На Рождество — индейка, на Пасху — кулич с изюмом. Даже зубы вставляют в кредит.
— А душа? — спросил я.
— А душа… Она в Питере осталась. На Лиговке, между булочной и трамвайной остановкой. Стоит, курит. Мокнет. Ждёт. Гадина.
Мы расплатились. Он пошёл к океану, я — домой. На улице — ровный нью-йоркский свет, который не знает, что такое туман. Люди — как в рекламных проспектах: свежие, уверенные, с ровными спинами. Я подумал: душа, наверное, не любит ровных линий. Она любит кривые переулки, облупленные подоконники, утренний хлеб, который почему-то вчерашний.
В метро кто-то читал New York Times. Я вспомнил питерскую «Смену», пожелтевшую от сырости на подоконнике.
Да — здесь жизнь устроена для тела. А тело — чемодан. Оно приедет куда скажешь.
А душа — ещё та сволочь. Сидит там, где ей нравится. И обратно билет не заказывает. Иногда шлёт письма — на обрывках трамвайных билетов, с кляксами от борща. Чтоб знал, что жива. Ждёт, гадина.
— Понимаешь, — продолжил Моня через неделю, — душа не спрашивает, удобно ли тебе. У неё нет виз. Она границы не признаёт. Она у меня с девяносто первого живёт на Лиговке. Там у неё друзья, шаверма через дорогу, кошка на батарее. — А я, между прочим, здесь пашу. Вожу грузовик, плачу налоги, знаю, где дешевле аспирин.
— А она? — спросил я.
— А она сидит в подвале у художника, пьёт портвейн и цитирует Бродского. Гадина культурная.
Мы шли вдоль океана. Он показывал новый жилой комплекс — с бассейном, тренажёркой и бесплатным кофе в лобби.
— Для тела — рай, — сказал он. — Спина не болит, зубы целые, колбаса без жира.
— А душа?
— А душа в Питере. В стёганом пальто. Подмышкой — «Кино» на кассете, в кармане — ключи от комнаты, которой уже нет.
Я слушал и думал: тело, конечно, молодец — в любой климат впишется. Еда и тёплое одеяло — и оно довольное. А душа… душа — сволочь. Как любимая женщина: живёт отдельно, трубку не берёт, письма не пишет. А ты каждый день думаешь, что именно там твой дом.
Вечером он позвал меня к себе. Мы сидели на кожаном диване, пили чай с печеньем, смотрели новости. В углу стоял пластиковый глобус-лампа.
— Знаешь, — сказал он, выключая свет, — иногда думаю: может, души вообще нет. Есть просто место, где тебя когда-то любили.
Моня уснул. А я всё равно хотел в Питер. К этой сволочи.
Где-то там, за девятью часами разницы, она, наверное, стряхивала пепел в щербатую кружку, щурилась в мутное окно на мокрый трамвай и думала: «Ничего. Пусть помается.»
Гадина...
https://boosty.to/valerygtiminsky
https://dzen.ru/valerygtiminsky
© Валерий Тиминский
#юмор, #Питер, #Довлатов