“Лидонька, бомбят! Страшно мне…” – бабушка Устинья Петровна крепко прижимает внучку к груди, пока за стенами дома рвутся первые бомбы. Лида слышит вой сирены и дрожит всем телом, но старается быть храброй. Ей всего десять лет. За окном ночь внезапно вспыхивает разноцветными огнями прожекторов и снарядов – словно новогодний фейерверк, если бы не оглушительный грохот.
Это сентябрь 1941 года, началась настоящая бомбёжка. Маленькая Лида Овелина живёт с бабушкой в рабочем районе Ленинграда, окружённом заводами. Рядом – Финляндский вокзал, заводы “Красный Выборжец” и имени Свердлова. Эти места сразу стали мишенями для вражеских налётов.
Девочка видит, как чёрное небо озаряют вспышки, слышит разрывы и ощущает, как дрожит земля. Вместе с соседями они бегут в дворовое бомбоубежище. Там сыро и темно, но пока бабушка рядом, Лида чувствует себя в безопасности. Она еще не знает, что впереди её ждут куда более тяжёлые испытания – холод, голод и смерть близких.
Блокада: голод и холод
Лидия Николаевна Овелина родилась 23 января 1931 года. Война застала её десятилетней девочкой, которую воспитывала бабушка. Родители Лиды разошлись вскоре после её рождения, и у каждого появилась новая семья – малышка оказалась никому не нужна.
Устинья Петровна, бабушка, забрала внучку к себе ещё шестимесячной крошкой и заменила ей мать. В 1941-м бабушке было 66 лет, она была больна и с трудом передвигалась. Но именно на её плечи легла забота о ребёнке в осажденном городе.
Ленинград вступил в блокаду. Полки магазинов опустели в считанные дни: накануне Лида ещё успела купить любимую сдобную булочку, а назавтра не осталось ни хлеба, ни муки – ничего. Начались голодные дни. Ввели продовольственные карточки. Бабушке как работнице полагалось 250 граммов хлеба в день, Лиде – 125–150 граммов. Эти крошечные пайки вскоре стали единственным спасением от голодной смерти.
Холод наступил одновременно с голодом. Зимой 1941–42 года в Ленинграде стояли лютые морозы. В квартирах не было отопления и электричества – город остался без топлива.
“В доме было очень холодно, дров не было, – вспоминала Лида. – Ломали всё: комоды, стулья, табуретки, и всё это потихонечку жгли очень экономно, чтобы только-только было тепло – согреть руки и ноги”.
По вечерам бабушка и внучка топили маленькую буржуйку, подбрасывая туда щепки от поломанной мебели, и усаживались рядышком погреться. Они надевали на себя всю одежду и спали, прижавшись друг к другу, так, что наружу высовывались одни носы. Утром будил морозный дух, пробиравшийся под все одеяла. Тогда бабушка разжигала плиту и давала внучке пару глотков горячей воды – вот и весь завтрак. Остальной паёк они делили на целый день по крошечке, чтобы каждый час во рту таял маленький кусочек хлеба.
Лида стремительно худела. Однажды бабушка, помогая ей переодеться, взглянула с ужасом: “Господи, да ты же настоящий скелет – тебя в гроб можно ложить!” Девочка действительно выглядела как маленькая тень. Но именно ей приходилось ежедневно выходить в ледяной ад зимнего города.
Бабушкины ноги распухли от голода и старых болезней – ходить за водой и хлебом она уже не могла. Эти обязанности легли на плечи 11-летней Лиды.
Каждое утро, в полной темноте (окна заклеены и завешены, чтобы не пропускать света), девочка брала ведро и маленькие санки и шла за водой на набережную – примерно километр через занесённые снегом улицы. Она долбила лёд на Неве, набирала ведро из проруби и волокла его домой на санках, стараясь не расплескать ни капли.
В ледяных подъездах домов лежали неподвижные фигуры – замёрзшие и голодные жители. На улицах тоже хватало мёртвых тел: некоторые, выбравшись из домов, падали замертво прямо на ходу. “Люди умирали не только лёжа, но и стоя – у помоек стояли мёртвые”, – вспоминала Лида. Она видела это ежедневно и… постепенно привыкала.
Страшно не было – детское сознание попросту отключало ужас, позволяя как-то жить дальше.
По пути домой Лида заходила за хлебным пайком. Чаще всего очередь была на Финляндском вокзале – там продолжала работать булочная. Получив свой бесценный кусочек, она бережно прятала хлеб за пазуху под одежду и спешила обратно.
Съесть хотелось сразу, но Лида терпела. Дома они с бабушкой делили хлеб пополам. Каждая пыталась незаметно отломить себе поменьше и отдать побольше другой. Родная внучка и больная бабушка старались помочь друг другу.
Ещё страшнее голода и холода были антисанитария и болезни. Воду экономили, мыться было практически нечем – мыла давно не было. Из одежды и постелей невозможно было вывести полчища вшей.
“Одолели вши, потому что помыться нечем было. Мы и золой мылись – чем только могли, но вшей было очень много… Мы сидели, занятие было у нас – убивали вшей. Мыла не было, мы очень страдали от этого”, – рассказывала Лидия Николаевна.
Появились и крысы – голодные, агрессивные. Они рыскали по квартирам в поисках хоть какой-то еды, и отгонять их сил не было.
Голод толкал людей на отчаянные поступки. Город жил слухами: где-то можно выменять на рынке ложку муки за золотое кольцо, кто-то сумел достать мешочек овса, а кто-то ел столярный клей, кипятил кожаный ремень, выкапывал съедобные корешки в парках.
Однажды Лида даже ела землю. В первые дни блокады немецкая авиация уничтожила Бадаевские продовольственные склады – главные запасы еды в Ленинграде. Сгорели тысячи тонн муки, сахара, круп. Земля вокруг пропиталась сладкой жижей от растаявшего сахара и варенья. Обугленная почва пахла чем-то съестным.
“Нам казалось, что земля там пахла творогом – запах был продуктовый. Я эту землю приносила, и бабушка делала лепёшки на плите, мы их ели”, – вспоминает Лидия.
Горсточки сладковатого пепла становились их обедом. Другой еды всё равно не было.
Человечность сильнее отчаяния
В нечеловеческих условиях блокадного Ленинграда Лиде не раз довелось увидеть настоящие примеры доброты и взаимовыручки.
Одну такую историю она запомнила на всю жизнь. В январе 1942 года, когда морозы стояли лютые, бабушка отправила внучку обыскать старую русскую печь на чердаке – вдруг там завалялись кусочки мыла. Лида влезла внутрь и неожиданно радостно закричала: "Бабушка, хлеб!"
В углу печки лежали забытые довоенные корочки хлеба. Для измученных голодом бабушки с внучкой это была настоящая драгоценность. Но Устинья Петровна подумала не только о себе: “Лида, обежи квартиры – может, кто жив остался, позови к нам, чай пить будем: ведь хлеб нашёлся! – велела она.
Лида помчалась по опустевшему дому. Из полусотни жильцов в живых к тому времени остались единицы. Однако вскоре на кухне их коммунальной квартиры собрались пятеро измождённых соседей. Бабушка разлила по кружкам кипяток из своего старого самовара, мелко накрошила найденный хлеб и достала баночку горчицы – единственную приправу, что у них ещё оставалась.
Этот странный “чай” с горчицей и крохотными кусочками хлеба показался всем самым вкусным угощением в мире. Голодные люди плакали от благодарности. Устинья Петровна же радовалась, что разделила находку: она была уверена – если кто-то из них выживет благодаря этому чайному пиршеству, значит, хлеб найден не зря.
Другой эпизод показал Лиде, какова цена жизни человека. В их квартире помимо бабушки с внучкой жила ещё женщина с двумя малышами. От голода и холода мать слегла, рассудок её помутился. Она уже не вставала с постели, прижимая к себе ослабевших детей, и почти не понимала, что происходит.
Однажды один из её сыновей умер прямо у неё на руках. Полубезумная мать позвала Лиду и умоляюще сказала: “Лида, ты не могла бы отвезти мальчика на кладбище, похоронить его? А я дам тебе его хлеб – пайку…”.
Девочка оцепенела: ей самой всего 11, но она уже знала, что на улицах – сотни неопохороненных тел. Однако отказать не смогла. Лида завернула крошечное тельце малыша в простыню, привязала к своим саночкам и отправилась через весь город на Пискарёвское кладбище.
Морозный ветер стегал её по щекам, санки скрипели по обледенелому снегу. Встречные люди качали головами: “Девочка, да брось ты, вокруг и так покойников полно…” – но Лида упрямо тащила груз до конца. На Пискарёвке тела складывали в большой дощатый сарай – там девочка и оставила умершего мальчика, бережно уложив его рядом с другими безымянными жертвами блокады.
Вернувшись, Лида получила обещанную награду – 150 граммов хлеба, дневной рацион умершего ребёнка. И хотя этот хлеб буквально спас ей жизнь, навсегда в памяти Лидии Николаевны осталось чувство горькой несправедливости: в блокадном аду дети не должны хоронить детей.
Не раз Лида оказывалась последней надеждой для окружающих. Ее сверстников родители оберегали, а она была сиротой при живых родителях – никому, кроме бабушки, не нужна. Соседи и знакомые еще до войны просили Лиду: “Лида, принеси воды”, “Сбегай за хлебом”, “Купи керосину”, – без конца просили её, и девочка не отказывала.
Теперь Лида стала палочкой-выручалочкой для всех соседей. Во дворе почти не осталось других ребят – многие умерли или их не выпускали из квартир, – поэтому все мелкие поручения ложились на плечи этой подвижной, спортивной девчонки. Лида привыкла к работе и ответственности, хотя порой было непосильно тяжело.
Один из самых драматичных историй произошёл зимой 1942-го. Настал день, когда дома не осталось ни крошки еды – выданный паёк уже съеден, а новый только на следующий день. Голод скрутил девочку, сил терпеть не было.
“Иди, сходи, может, за завтрашний день хлеб дадут”, – сказала Лиде бабушка. Это было нарушением – хлеб по карточкам отпускали строго за каждый день, – но сидеть сложа руки означало смерть.
Лида решилась. Взяла карточку с талонами на завтра и послезавтра и отправилась в булочную на улице Жукова. У прилавка её ждало разочарование: суровая продавщица наотрез отказалась выдавать хлеб раньше времени. Девочка беспомощно топталась в уголке лавки, сжимая в кулачке драгоценную карточку, и с трудом сдерживала слёзы.
Вдруг к ней подошла незнакомая девушка лет семнадцати. “Давай помогу – у меня там знакомые есть”, – предложила она, кивая в сторону продавщицы. Лида доверчиво отдала ей карточку. Девушка скрылась в подсобке... и больше не вернулась. Спустя несколько минут Лида кинулась её искать – напрасно. Мошенница удрала через соседний двор, прихватив её единственный шанс на жизнь.
Осознав беду, Лида разрыдалась прямо на улице. Домой она брела, захлёбываясь слезами: теперь они с бабушкой обречены умереть с голоду.
“Иду и наверно мне Боженька помогал. Идет моя другая бабушка. “Карточку украли… Теперь мы без хлеба, с голоду умрём!” – только и смогла я выговорить.
Это была другая её бабушка – Ольга Ивановна, мама Лидиного отца. Та сразу поняла всё без слов. “Не переживай, я тебе помогу”, – успокоила она внучку.
По счастливому совпадению Ольга Ивановна как раз возвращалась от своего сына (Лидиного папы) – он передал матери немного хлеба для себя. Не задумываясь, добрая старушка отломила большой кусок и протянула обезумевшей от горя девочке. Лида не верила глазам: спасение! Спрятав драгоценный хлеб под пальто, она со всех ног бросилась домой. Два дня они с бабушкой были сыты и счастливы.
Письмо с Большой земли
Весна 1942 года принесла облегчение осаждённому городу. Когда потеплело, ленинградцы, едва живые, выбрались из квартир на улицы – разбирать завалы, убирать мусор и тела погибших.
К лету начали подвозить продовольствие по Дороге жизни, хлебный паёк немного увеличили. Лида начала ходить в школу, которую открыли при бомбоубежище. Но учёба шла плохо: не хватало учебников, бумаги и чернил. Учителя сами падали от истощения – им было не до уроков. Да и дети ослабли до предела.
Однако судьба приготовила им новый поворот. Летом 1942-го бабушка получила неожиданное письмо с Большой земли – из тыла. Писала Лидина мать. Оказывается, ещё до блокады мама эвакуировалась на Урал, в город Нижний Тагил, и теперь, узнав через знакомых о тяжёлом положении дочери и своей матери, вызывала их к себе.
Лида почти не помнила маму – та не проявляла участия в её жизни. Но бабушка, истосковавшись по родной дочери, воспрянула духом: “Надо ехать!”
Другая бабушка – Ольга Ивановна – отговаривала: “Устинья Петровна, куда ты поедешь? У тебя и работа есть (бабушка работала уборщицей в ремесленном училище), и жильё, Лида в школу пойдёт – всё налаживается. К тому же ты знаешь, какой этот Иван… Как он бил вас, как вы с дочкой страдали! Зачем ехать в такую даль?”.
Она напоминала им про отчима Лиды – того самого Ивана, с которым теперь жила её мать. Еще до войны отношения с новым зятем у Устиньи не заладились: зять выпивал и скандалил. Но горячее материнское сердце не вняло доводам. Паёк действительно немного увеличили, жить в Ленинграде стало легче – но бабушка уже приняла решение: ехать к дочери.
Осенью 1942-го Лида и бабушка Устинья получили разрешение на эвакуацию. Им выдали на руки эвакуационные удостоверения, справки и назначили дату отправки. Собрав последний скарб, они простились с родным городом. Ленинград, измученный, но непокорённый, остался позади.
Долгая дорога и новые потери
Лида с бабушкой погрузились в тесный товарный вагон поезда на Финляндском вокзале. С ними – десятки женщин, стариков и детей, такие же тени, как они сами. И тут у бабушки случилась беда – началась дизентерия. В вагоне не было туалета, санитарные условия ужасные.
“Я ее держала и прямо на пути она ходила в туалет”. Бедная Устинья мучилась, а соседи по вагону морщились: “Выбрасывайте эту старуху, она нас всех заразит!” – кричали они. Лида встала между ними и бабушкой, закрывая её собой: “Не смейте! Это моя бабушка!”. Девочка плакала и ругалась, защищая единственного близкого человека. К счастью, остальные утихли. Бабушка выжила, хотя и сильно ослабела.
Перед отправлением всем выдали хлеб – несколько буханок на дорогу. Лида бережно сложила хлеб в сумку. И тут возле них возник оборванный парнишка-подросток, по глазам которого она догадалась – вор. В одно мгновение парень выхватил сумку из бабушкиных рук и бросился бежать!
Лида взвизгнула: “Бабушка! Хлеб!” – и, не мешкая, кинулась вдогонку. Она бежала из последних сил, лавируя между людьми и баулами. Увидев, что девочка не отстаёт, воришка швырнул сумку и скрылся. Похитить он успел только одну буханку из трёх – остальное Лида спасла. Взрослые удивлялись её прыти, а она лишь прижимала к себе сумку: с оставшимся хлебом они с бабушкой не пропадут.
Далее была переправа через Ладогу. Эшелон довёз эвакуированных до береговой станции, откуда их должны были по очереди переправлять на катерах. Погода портилась, налетала авиация, в небе гудели вражеские самолёты. Люди на берегу жались друг к другу, в любую минуту ожидая бомбёжки.
На другой берег Ладоги эвакуированных везли под обстрелом. Лида всю дорогу сжимала бабушкину руку. Рядом на катере стоял её драгоценный медный самовар – единственное имущество, которое Устинья Петровна вывезла из Ленинграда.
Когда начался авиационный налёт, бабушка прижала к груди свой самовар и тихонько молилась. “Бабка, люди гибнут, а ты со своим самоваром!” – прикрикнул кто-то из военных. Но бабушка лишь покачала головой: этот самовар помог им с внучкой пережить столько холодных ночей…
Урал: новая семья, снова голод
Бабушка и внучка прибыли наконец в Нижний Тагил – к матери Лиды. За долгие месяцы разлуки девочка нафантазировала, как мама их обнимет, как пожалеет и накормит досыта… Реальность оказалась суровой.
Мама встретила их с мужем Иваном и тремя маленькими детьми. В тесной съемной комнатушке и без того яблоку негде упасть. "Их пятеро и мы вдвоем – спать негде, лежать негде", – вспоминала Лида.
Отчим Иван встретил нежданных гостей с откровенной злобой. Он кричал как сумасшедший: куда, мол, приехали, зачем на шею сели! Он-то думал, тёща с дочерью привезут из голодного Ленинграда ценные вещи для обмена – золото там, драгоценности, меха, ткани, – ан нет, прибыли с пустыми руками.
Устинья Петровна лишь молча плакала по ночам: получается, зря она покинула Ленинград, зря не послушала добрый совет Ольги Ивановны… Но обратной дороги не было. Отчим каждую мелочь ставил ей в укор.
Вскоре все изменилась: весной 1943 года завод, на котором работали мать и её муж, начал переезжать из тыла обратно в Москву.
“Они начали готовиться к переезду, а нам дали площадь в подвале частного дома. Там, где когда-то хранили заготовки. Там, в подвале, без денег, без ничего они нас и оставили”.
Напоследок мама вручила бабушке исписанный клочок бумаги: мол, вот тут, под Тагилом, есть деревня, там колхоз, я там работала и оставила с осени мешок картошки – езжайте туда, прокормитесь. Лида в отчаянии хватала мать за руки: “Как же мы одни?!” Но та лишь отвела глаза: “Ничего… Там картошки много, вы будете сыты”. Попрощавшись холодно, как с чужими, мама, отчим и детишки уехали.
Устинья и Лида остались одни, без денег, без еды, в чужом пустом городе. Терять было нечего – они решили добраться до того колхоза. Весной 1943 года бабушка с внучкой пешком отправились в путь. Несколько десятков километров через уральские леса и болота – такое расстояние им ещё не доводилось проходить.
Шли медленно: бабушка еле переставляла ноги, тяжело опираясь на палку. Лида едва волокла потрёпанный чемоданчик с их скарбом. Денег на дорогу не было, поэтому добирались пешком. Где проходили через деревни – заходили во дворы просить милостыню. Кто-то сердобольный нальёт пустые щи, кто-то даст горсть травяной муки. Так и питались подаянием. Спали в сараях или прямо на соломе у дороги. Но, наконец, добрались до нужного села.
В колхозной усадьбе их встретила хмурая хозяйка. Выслушав путниц, она махнула рукой на сеновал: “Картошка ваша там”. Лида заглянула – и сердце упало. В углу лежала гора гнилой, смерзшейся картошки. Видно, её с осени бросили неприкрытой на холоде. Теперь она представляла собой отвратительное гниющее месиво. Есть её было уже невозможно.
Деваться было некуда – пришлось оставаться в колхозе и как-то жить. Лиде тогда шёл 12-й год. Несмотря на слабость после голода, она рвалась работать, чтобы прокормить бабушку. Ей дали самую тяжёлую работу – жать лён серпом на поле. Ноги сбиты в кровь, руки в волдырях, спина ломит – но к вечеру за трудодень выдадут горсть муки или пару варёных картофелин. Позже её посылали косить горох и овёс, как взрослую.
Так они с бабушкой протянули остаток лета 1943-го. Но с наступлением холодов пришлось вернуться в город, в тот самый подвал.
Девочка бралась за любую работу. Устроилась растапливать печи и носить воду на местной почте. Ни одежды, ни обуви толком не было – в мороз Лида бегала на работу в тонких спортивных штанах и дешёвом байковом пальтишке. До сих пор удивляется: как не заболела воспалением лёгких тогда?
Позже её взяли в артель по валянию валенок (по-местному – пимная артель). Там дети дышали ядовитым раствором медного купороса и клея, выкраивая войлок по лекалам. Лида днём работала, а вечерами собирала на помойках мерзлую картофельную кожуру и варила из неё подобие похлёбки. Голод вновь неотступно следовал за ними.
В этих нечеловеческих условиях бабушка Устинья Петровна не выдержала. В начале 1944 года, так и не оправившись от истощения, она тихо скончалась. Лида осталась совсем одна, в чужом краю, без родных и крова.
Детдом и спасение
После смерти бабушки соседям стало жаль беспризорную худенькую девочку. Они сообщили о ней в милицию. Так она оказалась в детском приёмнике, потом – в распределителе. Лиде там даже понравилось: “Спокойно, тепло, уютно – хорошо…”, вспоминала она.
Впервые за долгое время её накормили досыта и уложили спать на чистую постель. К сожалению, это длилось недолго. Уже через несколько дней Лиду вместе с группой таких же сирот повезли в другой город – в Туринск, в специальный детский дом для беспризорников.
Там она должна была учиться (ей только предстояло окончить 3-й класс) и работать. В детдоме подростков обучали сельским навыкам: Лида, например, научилась прясть паклю (грубое волокно) и снова вышла в поле – помогать местному хозяйству.
Оказавшись в приюте, девочка не теряла надежды найти родных. Она знала: в Ленинграде у неё осталась бабушка Ольга Ивановна. Лида написала ей письмо в город на Неве, сообщив, где она и что с ней. И чудо – письмо нашло адресата!
Получив весточку, Ольга Ивановна всполошилась. Она совсем состарилась к тому времени, сама не могла отправиться на поиски внучки, но умоляла своего сына – Лидиного отца Николая – спасти ребёнка. “Коля, забери Лиду оттуда, не бери грех на душу!” – твердила мать, узнав, что сын собирается в командировку на Урал.
В начале 1944 года он приехал в Туринск и явился в детский дом за дочерью.
Для Лиды тот день стал одним из самых счастливых. Она навсегда запомнила, как стояла на дворе детдома в громадной байковой телогрейке, огромной шапке-ушанке и мужских ботинках сорок седьмого размера и вдруг увидела: к ограде быстрым шагом идёт высокий военный в гимнастёрке. Папа!
Николай Фёдорович, видавший виды фронтовик, не смог сдержать слёз: “Идёшь ты по территории, я смотрю – сирота сиротой…”, – рассказывал он потом дочери. Взяв её на руки – лёгкую, как пушинку, – отец твёрдо сказал: “Поедешь домой, в Ленинград”.
У Лиды от радости кружилась голова. Казалось, все муки кончены: папа увезёт её от голода и страданий. Так и вышло.
В 1944 году Лидия Овелина вернулась в родной Ленинград – на этот раз навсегда. Ей было 13 лет.
Возвращение и Победа
Отец привёз Лиду в послевоенный Ленинград, который мало напоминал прежний. Полуразрушенный, осиротевший город приходил в себя после блокады. Но для Лиды он был родным и лучшим на земле. Здесь каждое место хранило её память – пусть даже горькую. Какое-то время она пожила у отца, подружилась с младшим братиком Сашей. Но вскоре бабушка Ольга Ивановна решила взять внучку к себе. Лида была только рада.
Так Лида вновь поселилась в Ленинграде, в доме около Финляндского вокзала, где когда-то провела своё военное детство. Она вернулась за школьную парту – продолжила учёбу с третьего класса и за год успешно завершила курс начальной школы.
Учиться после стольких пропущенных лет было непросто. К тому же с Урала она привезла тяжёлую болезнь – туберкулёз легких. Непосильный труд на валяльной фабрике и постоянное недоедание подорвали её здоровье. Лиде пришлось оставить учёбу. Несколько месяцев она провела дома с бабушкой, пытаясь восстановить здоровье. Но впереди её ждало самое радостное событие.
8 мая 1945 года. По радио объявили о капитуляции фашистской Германии. Великая Отечественная война победоносно завершилась. Лида встретила День Победы в семье отца.
Николай Фёдорович забрал дочку к себе, чтобы они все вместе отпраздновали этот великий день. То, что она увидела на улицах Ленинграда 9 мая 1945 года, Лидия Николаевна не забудет никогда.
“Такой был праздник – это что-то невероятное!” – вспоминает она.
Весь город высыпал на Невский проспект. Солдаты и медсёстры, взрослые и дети обнимались, смеялись и плакали от счастья. Лида держала за руку своего маленького брата Сашу. Им отец дал деньги на мороженое – подумать только, настоящее мороженое, да ещё вдоволь! Они купили полные стаканчики пломбира и ели, смеясь от переполняющей радости.
Повсюду гремела музыка, кто-то отплясывал прямо посреди улицы, гармошка наигрывала веселые песни. Толпа подхватывала хором: «В лесу прифронтовом…»
На несколько часов Лида позабыла обо всех своих бедах – она просто радовалась Победе, как миллионы людей вокруг.
_________________________________