Алексей уехал ранним утром. Мороз стоял такой, что дыхание превращалось в белые облачка, а колёса его машины хрустели по утоптанному снегу. Марина вышла проводить его до калитки, закутавшись в тёплый платок, и поймала себя на том, что ей вдруг стало жаль, что он уезжает. Вчерашний вечер, разговор на веранде, звёзды над садом — всё это оставило в ней тихое тепло, к которому она уже отвыкла. Алексей, прощаясь, сказал: «Держитесь», — и в этих двух словах было больше искренности, чем она слышала за все годы брака с Артёмом.
Деревня вернулась к своему медленному, вязкому ритму. День тянулся неторопливо, как вязальная нить в руках Вали. Утром они вместе чистили снег перед крыльцом — Валя, ловко орудуя лопатой, и Марина, ещё немного неловко, но с азартом. Ветер приносил запах дыма из соседних печных труб и доносил лай собак с другой улицы.
— Я ведь Артёма твоего помню ещё пацаном, — сказала Валя, когда они собирали поленья в сарае. — Прибежит в сад, яблок натрясёт, да ещё и из самой серёдки, где самые сладкие. Глаза у него уже тогда хитрые были. Такие, что не поймёшь — шутит он или врёт.
Марина усмехнулась, но внутри что-то кольнуло. Странно слышать про мужа то, что вроде бы и знала, но старалась не признавать.
После обеда Валя отправилась в деревенский магазин, а Марина осталась одна. Она заварила чай, нарезала хлеб, и, чтобы отвлечься, снова достала из куртки документы, что привозил Алексей. Бумаги пахли пылью и дорогой бумагой канцелярий. Пальцы остановились на одном листе — том самом соглашении о квартире. Подпись Артёма казалась слишком ровной, будто списанной.
Звонок телефона прозвучал резко, как выстрел. На экране — номер адвоката.
— Марина, срочно, — голос был взволнован. — Ирина подала в суд дополнительное требование. Теперь она утверждает, что квартира была куплена исключительно на её деньги, а вы в ней проживали как временный жилец. Если суд примет её версию, сохранить жильё будет почти невозможно.
Слова ударили по Марине, как холодная вода. Она прислонилась к столу, стараясь перевести дыхание. Вчера ещё казалось, что всё идёт в её сторону, а теперь всё рушилось.
Вечером Валя вернулась с пакетом продуктов, и, увидев лицо Марины, сразу поняла — случилось что-то недоброе. Она не стала расспрашивать, только поставила сумку на стол и тихо сказала:
— Не рвись ты так. У нас в роду есть одна примета: когда жизнь душит, нужно лечь спать в старой комнате на чердаке. Там сны приходят такие, что подсказывают, что делать дальше.
Марина хотела возразить, но взгляд Вали был таким уверенным, что спорить расхотелось. Чердак оказался низким, с потолочными балками, пах старым деревом и сушёными травами, подвешенными пучками к стенам. Валя принесла толстое шерстяное одеяло, пожелала спокойной ночи и ушла, оставив за собой мягкий скрип половиц.
Сон пришёл почти сразу. Она стояла на деревянном мосту над тихой рекой. Вода была чёрной, но прозрачной, и в её глубине отражались звёзды. На другой стороне моста стояла женщина лет сорока, усталая, но твёрдая. Марина поняла — это она сама, только старше.
— Ты всё ещё держишься за его ложь, — сказала женщина. — Но правда у тебя в руках. Ты просто боишься её открыть.
Ветер сорвал с моста листок бумаги. Марина поймала его и увидела подпись Артёма. Но внизу было чужое имя.
Она проснулась с колотящимся сердцем. Первая мысль — сундук Вали. Тот самый, что стоял у стены под старым покрывалом. В детстве Марина любила прятать в таких сундуках записки от подруг, и теперь рука сама потянулась к крышке. Сундук скрипнул, и среди стопок платков и старых фотографий она нашла конверт. Пожелтевший, но с чётким почерком Артёма. На конверте — её имя.
Письмо было коротким: «Мариночка, прости. Я знаю, что всё делаю неправильно. Но я должен. Если всё пойдёт, как задумано, у нас будет дом у моря. Тебе и Алине будет хорошо. Главное — не мешай. Потом поймёшь».
Марина опустилась на пол. Дом у моря. Планы. Обещания. Но на деле он не оставил ей даже крыши над головой.
Валя тихо вошла в комнату и села рядом.
— Ну что? — спросила она, кивнув на письмо. — Я же говорила, что сны подсказывают. Не верь его словам. Он был не тот, за кого ты его принимала.
Марина сжала бумагу. Ладони дрожали, но в груди уже не было прежней растерянности. Там рождалось что-то новое — злое, упрямое желание докопаться до конца.
— Я вернусь в город, — сказала она. — И больше не буду ждать, пока правда сама меня найдёт. Я пойду за ней.
