В нашем городе у мужиков три пути: завод, тюрьма или «чермет». Я, Семён, выбрал третье, потому что оно давало иллюзию свободы. Свободы лазить по заброшкам, рисковать башкой и самому решать, когда работать, а когда пить. Но долги — это удавка, которая с каждым днем затягивается все туже. И когда она почти перекрыла мне кислород, я решился на то, на что не решались даже самые отбитые из наших. Я поехал в Ржавый Яр.
Ржавый Яр — это не просто заброшенный карьер. Это шрам на лице земли. Огромная, многоуровневая яма, где в советские годы добывали железную руду, а в девяностые просто сваливали промышленные отходы. Про Яр ходили легенды. Говорили, что там пропадают люди. Что по ночам оттуда доносится скрежет, даже когда нет ветра. Но еще говорили, что в одном из нижних технических туннелей осталась нетронутой главная силовая жила — толстенный медный кабель в палец толщиной. Несколько сотен метров чистейшей советской меди. Сокровище, которое могло закрыть все мои долги и дать начать новую жизнь. Я заткнул свой страх подальше, загрузил в старенький «Москвич»-пикап лебедку, ломы, хорошие кусачки, пару рюкзаков и поехал.
Первое, что ударило по мне в Яре — это запах. Запах мокрого железа, кислоты и какой-то сладковатой, тошнотворной гнили. Весь карьер был выкрашен в цвет запекшейся крови. Рыжие утесы, багровые лужи на дне, ржавая пыль в воздухе. И тишина. Мертвая, давящая.
Я спустился на один из нижних уровней, оставив машину наверху, у края серпантина. Нашел вход в нужный туннель — темный, квадратный зев в стене карьера. Внутри было сыро и пахло озоном. И вот она. Медная жила. Толстая, покрытая потрескавшейся изоляцией, она уходила вглубь туннеля. Я принялся за дело. Работа была тяжелой, но понятной. Вырубать секции, сдирать изоляцию, складывать тяжелые, блестящие на свету фонаря мотки меди в рюкзак. Я был так увлечен, что не сразу услышал гул.
Земля содрогнулась. Сверху донесся нарастающий грохот, и свод туннеля прямо у входа обрушился, завалив выход тоннами породы. Мой путь наверх, к машине и свободе, был отрезан. А я — здесь, на дне. В ловушке.
Пыль осела. Я посветил фонарем в завал — монолит. Мне его в жизни не разобрать. Придется искать другой выход. Я пошел вглубь туннеля, надеясь, что он сквозной и выведет меня где-то еще. Через сотню метров он действительно вывел меня наружу. Но не наверх, а в самое сердце Яра, на его дно, в огромный котлован, из которого я еще не видел выхода. Солнце уже садилось. Яр сменил цвет с ржаво-красного на темно-лиловый. И ожил.
Я стоял на уступе, пытаясь разглядеть путь, когда увидел движение. Одна из больших, багровых луж в центре карьера... зашевелилась. Это было не течение. Густая, как мазут, жижа медленно поползла, формируя нечто вроде ложноножки, как у амебы. Этот отросток дотянулся до небольшого куска арматуры, обволок его, и я услышал тихое, чавкающее шипение. Через минуту арматура исчезла, всосанная вглубь этой жижи.
Меня сковал ледяной ужас. Я понял, что это не просто токсичные отходы. Это — существо. Рудник. Хозяин этого проклятого места.
Я затаился за остатками какой-то конструкции, не смея дышать. А оно продолжало двигаться. Огромная масса живой ржавчины медленно расползалась по дну карьера. И тут я увидел самое страшное. В полупрозрачной, колышущейся толще этой твари виднелись силуэты. Человеческие. Они висели внутри, как мухи в янтаре. Некоторые были просто темными тенями, другие — вполне различимыми. Я увидел фигуру в рабочей робе, застывшую в позе бегущего человека. А потом оно подползло ближе к свету от моего фонаря, и я увидел лицо. Оно было почти у самой «поверхности» жижи. Мужское лицо с застывшей гримасой ужаса. Его глаза были открыты. И они моргнули.
Меня вырвало. Они были живы. Эта тварь не убивала. Она поглощала. Ассимилировала. Превращала людей в часть себя, обрекая на вечную пытку — быть заживо погребенным в теле движущейся, голодной ржавчины.
Я должен был выбраться. Прямо сейчас. Бросив тяжелый рюкзак с медью, оставив только фонарь и легкий лом на поясе, я начал подъем.
Началась самая страшная ночь в моей жизни. Единственный путь наверх — по уступам, по останкам конструкций, по гигантским машинам, вросшим в стены карьера. Я полез.
Тварь заметила меня. Она не была быстрой, но она была везде. Стоило мне найти уступ, как снизу уже тянулся ржавый, шипящий отросток. Я карабкался по стреле гигантского экскаватора, а она уже ползла по его гусеницам. Я сорвался, пролетев несколько метров, и угодил рукой по локоть в небольшую лужу этой дряни. Боль была адской. Словно руку опустили в кислоту. Я выдернул ее. Кожа на руке почернела и стала жесткой, как металл. И я почувствовал... холод. Холод, идущий изнутри. И еще я почувствовал, что тварь теперь знает, где я. Моя рука стала для нее маяком.
Я бежал и лез, не разбирая дороги. Я видел других. Других жертв. Из стены карьера, из застывшего потока ржавчины, торчала чья-то рука, которая слабо шевелила пальцами. Из-под земли смотрела пара глаз. Они следили за мной. Безмолвно, с бесконечной мукой.
Я забрался на третий ярус карьера. Путь наверх преграждал широкий провал. Единственный способ перебраться — по старой, проржавевшей трубе. Я шагнул на нее. И тут снизу, из провала, на меня уставилось оно. Лицо. Лицо той самой первой жертвы, которую я увидел. Оно всплыло на поверхность бурлящей массы и смотрело на меня. А потом его рот открылся, и из него донесся нечеловеческий, булькающий вой.
В панике я рванул по трубе. Тварь ударила снизу. Труба затрещала. Я бежал, балансируя над пропастью, а за мной гналась волна живой ржавчины. Я спрыгнул на другую сторону за секунду до того, как труба рухнула вниз.
Я был почти наверху. Но последний уступ был слишком высоким. Мне не залезть. Я был в тупике. А оно уже ползло по стенам ко мне, неторопливо, отрезая пути к отступлению.
И тут я вспомнил. На этом ярусе стоял полуразрушенный склад. Когда я только приехал, я заметил в нем рваные мешки с белым порошком. Известь. Или цемент. Я не знал химии, но я знал одно: если смешать негашеную известь с водой, будет реакция. Будет жар.
Это был мой единственный, безумный шанс.
Я бросился к складу. Тварь ползла за мной, лениво, уверенная в победе. Я ворвался внутрь. Мешки! Десятки мешков с известью. Бумажные, плотные.
Я подтащил несколько мешков к самому краю уступа, над тем местом, где собиралась основная масса твари. Она остановилась внизу, словно в недоумении, ее поверхность пошла рябью. Я схватил свой маленький лом. Времени не было. Я начал с яростью бить по мешкам, разрывая плотную бумагу. Затем, уперевшись ногами, я столкнул их вниз. Десятки килограммов белой пыли посыпались вниз, прямо в багровую, пульсирующую жижу.
Раздался оглушительный вой. Не звук, а вибрация, от которой затряслись скалы. Жижа внизу вскипела. Повалил едкий, белый пар. Началась бурная химическая реакция. Рудник корчился, сжимался, его ржавое тело начало твердеть на глазах, превращаясь в пористый, шипящий камень. Лица, застывшие в нем, на мгновение исказились в гримасе невыносимой агонии, а потом застыли навсегда.
Я не стал ждать. Пока тварь была парализована, я нашел путь наверх. Я лез, не чувствуя боли в обожженной руке, не замечая острых камней. Я выбрался. Выбрался из этого ржавого, голодного ада.
Я бежал по дороге, пока не упал без сил. Меня подобрали на рассвете.
Я выжил. Но Яр забрал свою пошлину. Моя левая рука так и не зажила до конца. Кожа на ней осталась темной, грубой и холодной на ощупь, как старое железо. Врачи не могут понять, что это. Они говорят про некроз тканей, про химический ожог. Но я знаю. Частичка твари теперь живет во мне. Я чувствую ее. Иногда, когда я смотрю на что-то ржавое, рука начинает ныть. Я просыпаюсь по ночам от фантомного запаха гниющего металла.
Я больше никогда не вернусь к чермету. Я работаю на стройке. Я каждый день имею дело с бетоном, известью. И каждый раз, смешивая их с водой, я чувствую первобытный страх. Я смотрю на серую, безжизненную массу и молюсь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы она не поползла.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшные истории #ужасы #заброшки #монстры