Осётр, которого больше нет. Волга, июль, дед в лодке с мотором "Ветерок". Но это было так давно. Сегодня деду 85, руки дрожат, дыхание тяжелое, и он говорит тихо, как будто просит не у нас, а у самой реки:
– Сынки, пожарьте мне осетра. Как раньше. По‑нашему. С лучком. Уж сильно охота.
Мы развели руками. Мы – это я, брат, и наши жёны, которые держат семейный дом на плаву. Дом огромный, кирпичный, с мансардой и тёплым полом, который дед построил в лихие 90-е на "осетре". Тогда у него были сети, бензин по знакомству, рыбинспектор в друганах, а у нас – детство без бедности. Да, именно так: стены этого дома подняты на "запретных жабрах."
Друзья, сейчас поставьте лайк статье и подпишитесь на канал, это нужно для алгоритмов. Спасибо, дорогие и продолжаем.
– Пап, где же я тебе осетра возьму? – осторожно начал брат. – Зима. Рынок со знакомыми продавцами закрыт. В нашем магазине только горбуша и форель.
– Мне не морская нужна, – дед приподнялся на подушках. – Мне речная нужна с Волги. Свой вкус.
Жёны закатили глаза. Они осетра не любили с самого начала и не только из-за вкуса, но об этом дальше.
– Давайте я в "Север" сбегаю, там разная рыба бывает, – сказала моя Амелидия. – Возьмём горбушу, зажарим, папа с удовольствием съест.
– Замолчи, – дед разрезал воздух морщинистой ладонью. – Я вас растил на осетрах, а не на рыбе для собак.
Откинулся, закрыл глаза и замолчал.
Я поискал по мессенджерам, написал в рыбацкие чаты, вспоминал всех знакомых у кого могли быть запасы осетра. Ответы приходили одинаковые: "Не сезон", "Есть налим, сом, сазан мороженый, осетра нет"
– Может, попросим у соседей? – предложила Амелидия. – У Джамили же муж рыбак.
– Петрович её муж – он бухгалтер, – отрезал брат. – А рыбак – это наш отец.
В доме запахло валидолом. Дед лежал и дышал ровно, будто выжидал наших действий. Я сел на край кровати.
– Отец, ну нет сегодня осетра. Хочешь, я тебе леща найду?
– Лещ – это кости, – дед улыбнулся. – А осётр – это мясо. Это… жизнь, это дом, это еда...
– Пап, давай горбушу. Хорошая рыба. Полезная, жирок, омега‑3.
– Омеги мне не надо, – дед открыл глаза. – Дай мне осетра.
Он смотрел на нас взглядом, как будто за нашими головами стояла моторка, на берегу дымил костёр, а по песку бегал я маленький, босой, с ведёрком. И мне стало стыдно. За то, что я вожу машину в кредит, живу в доме, построенным не мной, и не могу достать старику одну чёртову рыбу.
Горбуша вместо осетра
Мы всё равно начали готовить рыбу. Пока все спорили Амелидия принесла горбушу. Посыпала солью, перцем, лимоном заправила, обваляла в муке, кинула на раскалённую сковороду. Зашипело. Запах пошёл рыбьим жиром, совсем не похожий на запах осетра.
– Смотри, как красиво, – шепнула Амелидия, – мягко, сочненько. Дед попробует и смягчится.
Брат резал лучок. Жёны хлопотали, как на праздник. Надо уважить старика. Сколько ему еще осталось... Неизвестно. Вроде это была забота, а у меня внутри всё время крутилось одно: " Это не то. Не то. Не то».
Деда мы посадили за стол у окна. За этим столом он раньше считал пачки денег после "удачной рыбалки". Он не скрывал, что браконьерил. "Река большая, всем хватит" – так он говорил, и мы верили, потому что дети верят "успешным" родителям.
– Ну, давайте, – дед кивнул на тарелку.
Я придвинул. На белой тарелке – два широких куска горбуши, румяная корочка, тонкая подушка из лука. Красиво. Вкусно.
Дед взял вилку. Наколол. Поднёс ко рту. Замер. Понюхал. Отложил вилку. И медленно, с усилием, двумя пальцами оттолкнул тарелку от себя.
– Я вас вырастил, кормил, волок на себе, чтобы вы ни в чём не нуждались, – сказал тихо. – А вы мне осетра не можете купить.
Амелидия дёрнулась.
– Пап, ну зачем Вы так? Мы же старались. Мы…
– Вы старались для себя, – перебил дед.
Он еще раз оттолкнул тарелку так, что часть горбуши соскользнула на скатерть. Жирная клякса расплылась. Жёны ахнули. Брат вскочил.
– Ты чего, пап?! Мы бегали полдня! Мы весь город обзвонили!
– А ты лодку помнишь??? – дед взялся за край стола, словно за вёсла. – Вставай в четыре, иди на воду. Сети, багор, ливень… Я так вас кормил. А вы за телефоны и в магазин… Осётр к вам сам придёт, да?
– Ты хочешь, чтобы мы нарушили закон? – голос брата сломался. – Тебе штрафы нужны? Конфискации? Да и нет больше осетра в реке, всего ты выловил со своими дружками. НЕТ ЕГО БОЛЬШЕ!
Тишина повисла... Правда – это всегда нож по сердцу...
Скандал разгорался
Амелидия плакала, я психовал, брат держал отца за плечо, чтобы тот не вставал, а дед говорил своё: Волга, осётр, сети, мужики, честь...
– Да какая честь, пап? – сорвался я. – Ты сети ставил в нерест! Ты хвастался, как закон обводил вокруг пальца! Ты думал, что самый хитрый, что осетры бесконечные! Вот и нет теперь твоего твоего осетра. Вот и едим мы разложившуюся от нереста горбушу!
Дед закрыл глаза. И когда открыл, в них была не злость, а пустота.
– Значит, зря я вас растил… – выдохнул он.
– Не зря! – крикнула Амелидия, вдруг перестав плакать. – Мы живём, потому что вы тащили всё на своём горбу. Но мы жить должны иначе. По закону.
Дед отвернулся к окну. На дворе было бело от снега, птицы бились за семечки у кормушки. Он долго смотрел. Потом сказал так, что мы еле услышали:
– Хоть кто‑нибудь позвоните Сашке‑Дырявому. У него, может, есть. Он честный брак.
– Пап, "честный браконьер" – это как "не берущий взятки Г...", – не стал договаривать брат.
Сашка Дырявый
Мы всё равно позвонили. Сашка давно продал лодку и посадил печень. Работал охранником в ТЦ. Осетра не было. Он сказал: "Теперь на осетра цены как на золото. Люди в рестораны сдают, а не на рынки". Мы поблагодарили Дырявого и положили трубку.
Дед весь день молчал. Ничего не ел. От горбуши отказался, от супа тоже. Только пил воду и смотрел в окно. Вечером я не выдержал, сел рядом и начал говорить, как умею – медленно, неловко.
– Бать, давай так. Весной мы купим законные снасти. Я научусь, честно ловить рыбу, которую можно ловить по закону. И мы попробуем всё сделать как положено, по-честному.
Он не повернулся. Но рука его нашла мою.
– Поздно, – сказал он. – Весну я, может еще и увижу. А Волгу – уже нет.
– Увидишь. Я вывезу. Хоть на берег.
– Волгу не вдохнёшь с берега, – улыбнулся дед. – Волгу надо прожить. Я прожил. Но прожил неправильно.
И он впервые попросил прощения. Не словами, а взглядом. Такая штука бывает у стариков: как будто зрачок стал чуть влажнее, и ты понимаешь – вот оно. Простите меня за сети. За осетров тоннами. За дом, в котором так много всего, но так мало честности.
Ночью ему стало хуже
Скорая, кислород. Он выжил. Утром попросил чай и… кусочек чёрного хлеба с подсолнечным маслом. Съел. Сказал "вкусно". И мы выдохнули.
Через неделю он сам потихоньку дошёл до кухни. Сел. Посмотрел на сковороду. На окно. На нас.
– Давайте договор, – сказал он. – Вы меня больше не кормите тем, чего я не просил. А я вас больше не мучаю тем, чего вы не можете сделать. Договорились?
– Конечно, кивнули мы с братом.
– Но дом… – он огладил перила лестницы, – дом пусть будет уроком.
– Какой урок? – спросил брат.
– Такой: нарушив закон ты будешь жить в доме, где стены сами за себя говорят: "Верни". И ты всю жизнь не понимаешь – что именно вернуть, но тебе неуютно в этом доме.
Мы молчали. Потому что спорить было не о чем.
Весной мы действительно поехали на Волгу. Не браконьерить, а смотреть. Дед сидел на складном стуле, и слушал волны. Ни сетей, ни багров. Он улыбался, как мальчишка, которому наконец ничего не надо доказывать.
Рыбу мы так и не поймали. Я и не пытался. Мы просто сидели. Молчали.
Вывод у этой истории простой и неприятный
Стены дома, поднятые на браконьерстве не греют душу. Дом можно построить на воровстве, но счастье в нём не будет, нет. Счастье строится иначе, когда душа и помыслы чисты. Пусть дом будет маленький, но честный, чем громадный и построенный на плохие деньги... Вот еще почитайте интересное: