Леха Печников пил вторую неделю. Алкоголь уже не лечил, как в первые дни пьянки, все норовил убежать из Печникова, уклоняясь от прямых своих обязанностей — не дать Печникову помереть лютой смертью. Леха находился на границе нормальной жизни и ада, обычно скрытого от людей по Божьему промыслу. Всех этих адовых созданий обыкновенные люди не видели. А вот святые, шаманы, алкоголики и наркоманы — очень даже. Прям гуляли по острому краю и заглядывали чудовищам в глаза. Кто-то в упор и бесстрашно. А кто-то натурально сходил с ума.
Это сумасшествие называлось белой горячкой. И Печников был на грани. Если сейчас он не получит дозу смертельного яда на спирту, то снова встретится с чудовищами с «той стороны».
И поэтому Печников зажимал рот, удерживая водку внутри из последних сил. Несчастный Печниковский организм, изнуренный долгими возлияниями и бесконечным куревом, молил о пощаде и капельнице. И глотке чистого воздуха. Желательно, в лесу. В хвойном. На кочке, пусть с муравьями, наплевать, лишь бы кончилась уж поскорее эта двухнедельная пытка спиртом, никотином, замшелым духом загаженной кухни, нечистотой несвежего тела и смрадом несвежего дыхания.
Организм, отчаявшись взывать к справедливости, готов был отказаться от леса в пользу районной захудаленькой больнички. Лишь бы коечка была застелена прохладным бельем с легкой хлорной отдушкой. Лишь бы сестричка рядом сидела и всем своим крахмально-белым видом отгоняла от Печникова зеленых чертей.
Он лежал на смятых, серых простынях, обливался холодным потом и прислушивался к измученному сердцу. Сердце не работало. Наверное, тоже лежало, изредка вздрагивая и прерывисто вздыхая. Сердцу здорово досталось за эти дни. Оно хотело бросить все нафиг и уйти в небытие, и лишь какая-то бабья жалость к хозяину не давала ему окончательно остановиться. Если оно остановится, то как же Леха? Пропадет ведь без него.
Сердце разговаривало женским голосом. Голос, очень похожий на голос жены Печникова, вещал:
— Что же ты, ирод, наделал? Посмотри, на кого я похоже: истерзал меня, изувечил, состарил. Совесть у тебя есть, Печников? Нет? Пропил? Эх ты, Печников… Помру я, помру, вот будешь знать тогда…
Лехе было стыдно и перед сердцем своим, и перед женой своей, Печниковой Анной Николаевной. Стыд душил, уничтожал, вгонял в тоску и безысходность. Дрожащая длань вновь тянулась к бутылке с кокетливой наклейкой на горлышке. Бутылка ехидничала и вертелась перед Печниковым, как распоследняя местная ш*лава Машка Егорова.
— Возьми меня, милый. Отхлебни чуток. Все забудется, все пройдет, все уйдут, а мы с тобой останемся вдвоем! Разве это плохо? Ты и я. И наша крепкая, как мои градусы, любовь! . . .
. . . дочитать >>