Ключ в замке провернулся туго — как всегда. Я потянула дверь на себя, и она заскрипела знакомо и недовольно. В прихожей пахло так же: валерьянкой, сухими травами и чем-то ещё — детством, наверное. Хотя откуда у детства запах?
— Бабуль, это я! — крикнула в глубину квартиры, стягивая ботинки. Ответа не было. Наверное, дремлет в кресле. Или на кухне возится — она всегда что-то варила, резала, мешала, даже когда никого не ждала.
Я прошла по коридору мимо фотографий — дедушка в военной форме, мама маленькая в белом платьице, я сама в выпускном костюмчике детского сада. Стекла давно не протирались, и все лица смотрели сквозь пыльную дымку, словно из другой жизни.
Бабушка сидела в своём кресле спиной ко мне. Плед на коленях, тапочки стояли рядом — видно, ноги мёрзли. Седые волосы были заплетены в аккуратную косу. Всё как всегда. Я обошла кресло и присела на корточки перед ней.
— Привет, бабуль.
Она подняла глаза. Внимательно посмотрела на меня — так, будто пыталась что-то вспомнить или разглядеть. И спросила:
— А ты чья?
Я замерла. В животе что-то резко сжалось, словно кто-то потянул за верёвку. Бабушка смотрела на меня спокойно, даже чуть строго — как смотрела раньше на незнакомых людей в автобусе или на продавцов в магазине. Вежливо, но настороженно.
— Я... — начала я и не смогла закончить. Что я должна была сказать? «Я твоя внучка, бабуль. Катя. Ты учила меня завязывать шнурки и печь оладьи. Ты знаешь, как меня зовут, лучше, чем я сама»?
— Я соседка, — услышала свой голос. — Из двадцать третьей квартиры.
— Ах, соседка, — кивнула бабушка. — А я думала... Проходи, проходи. Чай будешь?
Она встала и пошла на кухню. Шаркающей походкой, держась за стену. Я осталась стоять посреди комнаты и смотрела ей вслед. Мне хотелось бежать. Или кричать. Или заплакать. Но я пошла за ней на кухню.
Бабушка уже возилась с чайником. Руки у неё дрожали — когда это началось? — но движения были привычными, автоматическими. Поставила чайник на плиту, достала из шкафчика две чашки. Одну — с розочками, мою любимую. Неужели случайность?
— Сахар будешь? — спросила она.
— Два кусочка.
— Правильно. Я тоже два кладу. А то совсем несладкая жизнь, — усмехнулась и посмотрела на меня. — Ты часто приходишь?
Я не знала, что ответить. Говорить правду — что раз в месяц, иногда реже, что работа, что времени нет, что звоню, но это не то же самое? Или соврать?
— Не очень, — сказала я.
— Понятно. Молодые сейчас все занятые. А меня уже и соседи забывают навещать.
Чайник засвистел. Бабушка заварила чай в том самом фарфоровом чайнике с трещинкой на носике. Я помнила эту трещинку с детства — она появилась, когда я случайно задела чайник локтем, помогая накрывать на стол. Бабушка тогда не ругала, только сказала: «Ничего, милая, теперь он будет особенным».
Мы сели за стол. Я смотрела на её руки — узловатые, с коричневыми пятнышками, в колечке, которое стало велико. Эти руки гладили меня по голове, когда болела. Мазали йодом разбитые коленки. Учили вязать крючком — у меня так и не получилось, но она терпеливо распускала мои кривые петли и начинала сначала.
— У тебя дети есть? — спросила бабушка.
— Нет пока.
— Правильно. Сначала на ноги встань, потом уже семью заводи. А то многие молодые торопятся — замуж скорее, детей скорее. А потом мучаются.
Она говорила это так, словно давала совет чужому человеку. А ведь именно эти слова она сказала мне два года назад, когда я рассталась с Мишей. Тогда я обиделась — мол, не понимаешь ты ничего в современной жизни, бабуль. А сейчас слушала и понимала, что она права была.
— У меня внучка есть, — продолжала бабушка, размешивая сахар в чае. — Катенька. Красивая девочка, умная. Правда, давненько не приходила. Наверное, забыла уже старую бабку.
У меня перехватило горло. Она помнила моё имя. Помнила, что у неё есть внучка. Но не узнавала меня.
— А какая она, ваша внучка?
— Добрая, — не задумываясь, ответила бабушка. — И упрямая, как коза. Ещё маленькая была — что в голову взбредёт, хоть кол на голове теши. Раз решила кота Мурзика научить плавать. В ванне. Хорошо, я вовремя пришла, а то бы утопила бедолагу.
Я помнила этот случай. Мне было лет семь, и я была уверена, что все животные умеют плавать от рождения. Мурзик тогда просидел весь день под шкафом, а бабушка отчитала меня, но не сильно. Вечером принесла мне молока с печеньем и сказала: «Котов учить не надо. Они и без нас умные».
— А ещё она любила, когда я ей сказки рассказывала. Не из книжек, а свои, выдуманные. Про принцессу Катю, которая спасала всех подряд — и зайчиков, и медвежат, и даже Змея Горыныча. Принцесса Катя была очень храбрая.
Бабушка улыбнулась, и на секунду показалось, что она меня вспомнила. Но нет — она смотрела куда-то мимо меня, в окно или в свои воспоминания.
— Красивая история, — сказала я.
— Да, хорошие времена были. А теперь... — она махнула рукой. — Память совсем никуда. То забуду, куда ключи положила, то имя соседки не вспомню. Старость — не радость.
Я хотела сказать ей, что это не старость. Что это болезнь, и её можно лечить, замедлить. Что есть врачи, лекарства, процедуры. Но что толку? Она всё равно не поверит или забудет через полчаса.
Мы сидели и пили чай молча. За окном моросил дождь — такой же нудный октябрьский дождь, какой я помнила с детства. Раньше в такие дни мы с бабушкой пекли пироги. Она раскатывала тесто, а я лепила из остатков фигурки — собачек, кошечек, человечков. Потом мы ставили их в духовку, и они превращались в золотистых существ, которых можно было съесть с чаем.
— Пирогов давно не пекла, — словно прочитав мои мысли, сказала бабушка. — Для кого стараться? Одна живу.
— А почему не испечёте? Я бы попробовала.
— Да что ты, милая. Рецепт-то забыла уже. А раньше на память всё пекла.
Она не помнила рецепт пирогов. Бабушка, которая могла испечь что угодно, не заглядывая в поваренную книгу. У которой в голове помещались рецепты борщей, котлет, запеканок, варений, солений — целая кулинарная энциклопедия. И всё это исчезало, словно кто-то стирал страницы одну за другой.
— А может, вместе попробуем вспомнить? — предложила я.
— Да что там вспоминать, — она устало махнула рукой. — Мука, яйца, сахар. Остальное как получится.
Мы пошли возиться на кухне. Я доставала продукты, а бабушка руководила процессом. Удивительно, но руки её помнили движения лучше, чем голова. Она взбивала тесто уверенно, добавляла муку на глаз, пробовала на вкус. И вдруг сказала:
— Катя моя тоже любила возиться с тестом. Вся перемазанная будет — и нос, и щёки. А потом ещё удивляется: почему это я такая грязная?
Я замерла с мукой в руках. Она помнила. В этот момент она точно помнила меня.
— Катя — это хорошее имя, — осторожно сказала я.
— Да, красивое. Чистое какое-то. Я сама выбирала, когда она родилась. Мама хотела Светкой назвать, а я говорю: нет, Катенька будет. Екатерина. По-царски.
Она замешивала тесто и улыбалась. А я стояла рядом и не знала, плакать мне или радоваться. Она помнила, как меня назвали. Помнила, что хотела именно это имя. Но не помнила, что я стою рядом с ней. Что это я — та самая Катя, которая пачкалась в тесте.
Пироги мы всё-таки испекли. Они получились не такими пышными, как раньше, но пахли так же — домом, теплом, безопасностью. Мы ели их с чаем, и бабушка рассказывала о соседях — кто переехал, кто умер, кто поссорился с кем. Половину людей она путала, но говорила увлечённо, словно всё это случилось вчера.
Вечерело. Я поняла, что пора уходить, но не могла заставить себя встать. Хотелось ещё посидеть в этом кресле, послушать бабушкин голос, посмотреть, как она поправляет плед на коленях. Хотелось запомнить каждую мелочь — как она щурится, читая что-то на упаковке от лекарств, как поджимает губы, думая, как шаркает по полу в своих вечных тапочках.
— Мне пора, — сказала я наконец.
— Уже? Ну что ж, спасибо, что зашла. Давненько со мной никто не сидел так, по-человечески.
Я оделась в прихожей, и бабушка проводила меня до двери. Стояла, прислонившись к косяку, маленькая и хрупкая. Когда она успела стать такой маленькой?
— Ещё приходи, — сказала она. — А то скучно одной.
— Обязательно.
— А как тебя зовут-то? Что-то забыла совсем.
Я обернулась уже в дверях. Бабушка смотрела на меня вопросительно и чуть виновато — как человек, который забыл что-то важное, но не хочет признаваться.
— Катя, — сказала я. — Меня зовут Катя.
— Катя, — повторила она задумчиво. — Красивое имя. Знаешь, у меня внучка тоже Катя. Может, увидишь её когда-нибудь — передай, что бабушка по ней скучает.
Я кивнула и быстро вышла из квартиры. Села в лифт и только тогда заплакала. Тихо, безнадёжно, зажимая рот ладонью, чтобы не всхлипывать.
На улице был уже почти вечер. Дождь прекратился, но асфальт блестел от воды. Я шла к остановке и думала о том, что завтра позвоню маме. Расскажу ей, что происходит. Что нужно что-то делать — лекарства, врачи, сиделка. Что нельзя оставлять бабушку одну.
А ещё я думала о том, что приду снова на следующих выходных. И буду приходить каждую неделю. Буду её соседкой из двадцать третьей квартиры, если нужно. Буду пить с ней чай и печь пироги. Рассказывать о своей жизни, как рассказывают незнакомым людям в поездах.
Может быть, иногда она будет вспоминать. На несколько минут или секунд. Может быть, однажды утром проснётся и скажет: «Катенька, милая, где ты так долго была?» А может быть, и не вспомнит никогда.
Но это неважно. Важно другое — что она по-прежнему рассказывает сказки про принцессу Катю. Что в её глазах есть тепло, когда она говорит о своей внучке. Что она просила передать: бабушка скучает.
И я передам. Себе самой, каждый день, каждую минуту, пока она есть. Пока сидит в своём кресле, поправляет плед на коленях и заваривает чай в чайнике с трещинкой. Пока в её доме пахнет валерьянкой, сухими травами и детством.
Бабушка не узнала меня. Но я-то её узнаю всегда.