Говорят, в тюрьме у Махатмы Ганди было время на сотню книг. Британцы утверждают, что их колониализм был самым гуманным — и, возможно, Ганди действительно мог выбирать, что читать. У русских арестантов при царском режиме всё было куда строже: только религиозные книги, одобренные Священным Синодом, и залежалые журналы. Для бунтарей конца XIX — начала XX века это звучало как рецепт смертельной скуки. Но история знает исключения — и одно из них особенно любопытно.
Толстой: узники как жертвы системы
В романе Воскресение главный герой Нехлюдов просит начальника Петропавловской крепости разрешить заключённому Гуркевичу доступ к научным книгам. Делает Нехлюдов это из сострадания к сидящему в одиночке политзеку и особенно к его матери.
Начальник тюрьмы, старый генерал, которого Толстой показывает жестоким усмирителем Кавказа, холодно отказывает: мол, в библиотеке и так есть всё необходимое — религиозные книги, одобренные Священным Синодом, и старая периодика. Генерал настаивает: дело не в книгах, просто арестанты не желают читать.
Он с гордой ухмылкой приводит «доказательство»: в ходе его эксперимента книги возвращались с неразрезанными страницами и нетронутыми закладками. Толстой явно хочет показать этот циничный приём генерала как особую жестокость — систему, которая не просто лишает человека знаний, но и насмехается над его желанием учиться.
Троцкий: тюрьма как университет
В биографии Троцкого Исаака Дойчера "Пророк" описана уже не выдуманная сцена романа, а история из реальной жизни. Восемнадцатилетний Лев Бронштейн оказывается в похожих условиях: тот же запрет на книги с воли, те же религиозные тексты и устаревшая православная периодика из тюремной библиотеки. Но он воспринимает это не как пытку, а как вызов.
Критика Вольтера, Канта или Дарвина в доступной для него на тот момент литературе становится для него дверью к их идеям, пусть и изложенным предвзято. Он спорит с авторами, реконструирует оригинальные теории, пишет материалистическую историю масонства. Читая Библию параллельно на немецком, французском и итальянском, он заодно учит иностранные языки. В итоге скучная тюремная библиотека превращается для него в настоящий университет, а ограниченные ресурсы — в стимул для изобретательности.
Живая жизнь пишет лучше
Ирония в том, что отрицательный персонаж Толстого — начальник тюрьмы — парадоксальным образом оказывается прав: его подопечные действительно не хотели читать, книги возвращались нетронутыми. Дидактика Толстого проваливается в пустоту под напором любознательного ума Троцкого.
Мы знаем о некоторых утерянных древних текстах по книгам, которые их критиковали. Очутившись в одиночной камере Троцкий становится таким интеллектуальным археологом поневоле и выигрывает билет в большую историю.