Андрей Иванович сидел в кресле у окна, в руках зажатая кружка остывшего чая. Солнце уже клонится к закату, и длинные тени от домов медленно ползут по двору. Ему нравилось наблюдать за детьми, которые носились с мячом, будто в этих криках и смехе отражалась сама жизнь. Но сегодня он смотрел рассеянно, мысли то и дело возвращались к жене, к тем годам, когда она была рядом. Пять лет прошло с того дня, как её не стало, а он всё ещё ловил себя на желании обернуться и услышать её голос с кухни.
Он всегда видел в сыне маленького мальчишку, того самого Славку, что бегал в застиранной футболке по двору, держась за его руку на переходе. Но теперь этот «мальчишка» вошёл в комнату высоким широкоплечим мужчиной и с каким-то странным блеском в глазах.
— Пап, — начал Вячеслав, — я хочу познакомить тебя с девушкой.
Андрей Иванович будто согнулся, словно от резкой боли в боку. Не то чтобы новость была плохой, просто она внезапно ударила по привычному укладу.
— Девушкой? — переспросил он медленно. — И что ты задумал?
— Ну… — Славка почесал затылок, — если всё сложится, может, и свадьба.
Отец замолчал на мгновение, а потом, прищурившись, произнёс с жёсткой ноткой:
— Если соберёшься жениться, квартиру будете снимать.
Славка опешил:
— Да тебе же легче будет! Не придётся часами у плиты стоять, стирать, полы мыть… Тем более у нас трёхкомнатная… чего деньги на ветер бросать?
— Легче? — усмехнулся Андрей Иванович, но в его голосе сквозила усталость. — Это моя квартира, мой дом. Не хочу посторонних здесь видеть.
Вячеслав вздохнул, но спорить дальше не стал. Понял, что отец упрям, как всегда. Однако на следующий день всё же сказал:
— Ладно, приведу её в субботу. Посмотришь и сам всё решишь.
Андрей Иванович махнул рукой, мол, пусть будет так. Но где-то глубоко внутри он уже напрягся, будто готовясь к чему-то неприятному.
В субботу вечером квартира пахла свежим различными специями. Вячеслав ещё с утра заказал доставку: пиццу, салаты, пару горячих блюд, торт. Хоть и знал, что Люба сладкое почти не ест, но без торта встреча казалась ему неполной. Андрей Иванович в этот момент сидел в кресле, притворяясь, что читает газету. На самом деле он прислушивался к каждому движению сына, думая: «И зачем он всё это затеял? Ну придёт эта… архитекторша. И что? Всё равно не подойдёт.»
Люба приехала точно в назначенное время. Дверь открыл Слава, чуть смущённо улыбнувшись:
— Проходи, раздевайся. Папа в комнате.
Люба сегодня выглядела совсем не так, как в свои обычные выходные. Никаких ярких платьев, каблуков, ярких украшений, только светлая блузка, аккуратно заправленная в тёмно-синие джинсы, и волосы, собранные в высокий пучок. Она заранее вспомнила просьбу Славы быть «поскромнее» и отнеслась к этому серьёзно.
Андрей Иванович поднял глаза от газеты. Сердце неприятно кольнуло. Не то чтобы Люба была некрасивой, но… в его представлении будущая жена сына должна быть какой-то особенной, «с первого взгляда – ах». А тут обычная, тихая, словно серая мышка. Он даже откашлялся, чтобы скрыть нахлынувшее разочарование.
— Здравствуйте, — Люба улыбнулась вежливо и протянула руку. — Очень приятно с вами познакомиться.
— Здрасьте, — буркнул Андрей Иванович, пожав руку сухо, почти без усилий.
Слава поспешно пригласил их к столу, чтобы разрядить неловкость. Он разливал чай, накладывал закуски, стараясь поддерживать беседу. Люба вела себя сдержанно, отвечала только на вопросы, стараясь не перебивать, не рассказывать лишнего. Андрей Иванович время от времени задавал сухие, почти формальные вопросы:
— Родители чем занимаются?
— Отец — водитель трамвая, мама кондуктор, — отвечала она спокойно.
— Архитектор, значит… Проекты какие-то важные есть?
Люба чуть улыбнулась:
— Да, работаем над реконструкцией парка. Но, думаю, вам это не так интересно.
Он вроде как согласился с ее словами, но в глазах читалось: «Да уж, не интересно. Лучше бы поваром была или медсестрой, хоть толк был бы.»
Вечер тянулся для Андрея Ивановича как бесконечная дежурная смена. Он видел, что сын пытается сделать всё, чтобы знакомство прошло гладко, но сам ловил себя на том, что всё время ищет в девушке недостатки: то голос у неё, по его мнению, слишком тихий, то руки худые, будто «ветром сдует».
Люба же всё это чувствовала. Она понимала: симпатии отца Славы к ней нет. И всё же старалась держать спину прямо, сохранять мягкую улыбку и ни разу не показать обиду.
Когда вечер подошёл к концу, Слава вызвал такси. Он спустился с Любой, помог ей сесть в машину, а потом, поднявшись домой, столкнулся с ледяным взглядом отца.
— Славка… — начал Андрей Иванович, и в его голосе уже звенела сталь. — Не бывать этой свадьбе. Такая мне в невестки не нужна.
Слава замер. Внутри всё похолодело. Он знал, что отец упрям, но не ожидал, что всё скажется так прямо, без попытки хотя бы скрыть неприязнь.
— Пап, — тихо сказал он, — а ты хоть понял, какая она? Ты ведь даже не дал ей слова сказать.
— А мне и не надо! Видел я всё, что надо…
Этот вечер выдался для пожилого мужчины тягучим, как густой сироп. Андрей Иванович сидел в своем любимом кресле у окна и смотрел на пустынный двор. За стеклом моросил мелкий дождь, от которого фонари размывались желтоватыми пятнами. Он слышал, как в прихожей шаркает ногами сын, значит, вернулся.
— Ну? — Андрей Иванович не стал даже оборачиваться, только вскинул бровь.
Вячеслав снял куртку, повесил на крючок и тихо сказал:
— Я Любу проводил.
— И правильно. — Отец резко повернулся, в глазах у него была суровость, почти злость. — Слава, я тебе уже говорил: не надо тебе с ней связываться.
Сын сжал кулаки, но попытался говорить спокойно:
— Папа, а что с ней не так? Она ведь добрая, работящая, умная. Ты даже толком с ней не поговорил.
— Поговорил, — фыркнул Андрей Иванович. — Хватило мне этих двадцати минут, чтобы понять… не твое это. Да и... — он замялся, отводя взгляд, — не хочу я чужую бабу в доме. Мне и так тяжело.
Вячеслав почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Сколько можно? Да, отец один, да, болеет... Но ведь у него тоже есть право на личную жизнь. И все же он сдержался, вспомнив, как недавно отец лежал на диване, бледный, держась за грудь.
— Пап, — тихо сказал он, — я не брошу тебя. Но и Любу бросать не буду.
Андрей Иванович махнул рукой и отвернулся к окну, словно разговор был окончен. В комнате повисла глухая тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
Всю ночь Слава ворочался в постели. Перед глазами стояло лицо Любы, немного усталое, с мягкой улыбкой, которой она встречала его в кафе. Он знал, что она догадывается о неприязни отца, но ни разу не упрекнула его. Даже наоборот, старалась шутить, подбадривала, говорила, что всему свое время.
Утром все повторилось. Едва Слава вошел на кухню, отец снова начал:
— Нашел себе... такую. Ты подумай, сынок, жизнь длинная, торопиться некуда.
Слава налил себе кофе, стараясь не поднимать глаз. Его терпение было на пределе. Но он молчал. Он боялся, что если сейчас сорвется, то скажет что-то, о чем потом пожалеет.
Однако к вечеру, когда отец вновь завел старую пластинку, он не выдержал.
— Да хватит уже! — в голосе сына прозвучала такая злость, что Андрей Иванович вздрогнул. — Ты хоть понимаешь, что мне тяжело между вами? Ты ее даже не знаешь толком!
— А мне и не надо знать! — рявкнул отец, но тут же схватился за грудь, осел на стуле.
Слава в панике кинулся к нему.
— Папа! — он подхватил его под руки. — Дыши! Я сейчас скорую вызову!
Через пятнадцать минут в комнату вбежали медики. Серый, едва дышащий, Андрей Иванович позволил себя уложить на носилки. Слава стоял, как в тумане, глядя, как дверь лифта закрывается за отцом.
Он понимал: все, что только что произошло, из-за его крика. И чувство вины медленно сжимало сердце…
Палата была маленькая, но чистая. На тумбочке у кровати стакан с водой, аккуратно сложенная газета и старенькие очки в поцарапанном футляре. Андрей Иванович сидел, прислонившись к подушке, и с привычным недовольством наблюдал, как Люба раскладывает привезённые продукты по полкам в шкафчике.
— Ну зачем это всё? — буркнул он, когда она вытащила термос с горячим супом. — Тут кормят. Не ресторан, конечно, но жить можно.
— Знаю я, как здесь кормят, — спокойно ответила она, наливая суп в пластиковую миску. — А вы потом жалуетесь, что сердце шалит. Хоть горячее поедите.
Андрей хотел ещё что-то язвить, но замолчал. И сам не понял, откуда это тепло внутри, когда она, не торопясь, нарезала хлеб и подкладывала ему на поднос.
Через неделю его выписали. Слава встретил отца у ворот больницы, а Люба пришла уже домой, с сумкой, полной продуктов.
Вечером, когда Слава ушёл в аптеку за лекарствами, они остались на кухне вдвоём.
Люба, нервно перебирая пальцами ручку кружки, начала:
— Андрей Иванович… Мы со Славой поговорили. Мы бы хотели снять квартиру. Это и вам будет спокойнее, и нам привычнее. Я… не смогу… — она запнулась, подбирая слова, — не смогу жить втроём, всё время бояться, что что-то сделаю не так.
Он нахмурился, и в глазах его мелькнуло то ли обида, то ли злость.
— А-а… вот оно что. Значит, я вам мешаю. Ты хочешь, чтобы я тут один подыхал, да? Чтоб никому до меня дела не было?
Люба подняла голову и встретила его взгляд.
— Нет, я так не хочу. Но я боюсь, что мы с вами не поладим. Я же знаю, вы меня с первого дня невзлюбили.
— А что, полюбить-то тебя было за что? — резко бросил он, но почти сразу отвёл глаза. — Ладно, плевать… Снимайте, живите… А я тут как-нибудь…
В тот момент ей стало его жалко. Перед ней сидел пожилой мужчина, старый, упрямый, обиженный на весь мир. Она вздохнула и тихо сказала:
— Ладно. Я остаюсь. Но только если вы дадите мне шанс.
Андрей Иванович промолчал, но что-то в его лице смягчилось.
Через месяц они расписались, а ещё через неделю Люба уже ставила на плиту кастрюлю борща в их общей кухне, вешала на верёвку выстиранные рубашки Андрея Ивановича и, сама того не замечая, звала его «папой».
Слава однажды шёпотом сказал ей:
— Спасибо, что согласилась.
Она лишь улыбнулась:
— Главное, чтобы он понимал: я здесь не враг.
И с тех пор в их трёхкомнатной квартире было чуть меньше холодных взглядов и чуть больше тихого, непривычного тепла.