Аргументы из стали и пороха
В споре о том, кто главнее на поле боя, пехота и кавалерия наполеоновской эпохи имели веские аргументы, отлитые из металла и сдобренные порохом. Это был не просто поединок мускулов и нервов, а столкновение двух разных философий войны, двух стихий — стремительной и сокрушительной лавины против неподвижной и ощетинившейся скалы. И у каждой стихии был свой набор инструментов, своя смертоносная грамматика.
Главным оружием кавалериста, его альфой и омегой, была, конечно же, лошадь. Не просто транспортное средство, а живой таран весом в полтонны, способный одним своим видом и топотом сотен копыт вызвать у пехотинца первобытный ужас. Несущийся эскадрон кирасир был не просто отрядом всадников, а живым стихийным бедствием, сметающим всё на своем пути. Вторым по значимости аргументом был длинный клинок — палаш у тяжелой кавалерии, изогнутая сабля у легкой. Это было оружие не первого удара, а скорее завершающего аккорда, инструмент для работы по уже смятенному, дрогнувшему и бегущему противнику. Третьим элементом, особенно у улан, была пика — длинное, почти четырехметровое древко, позволявшее достать пехотинца в строю еще до того, как он сможет пустить в ход свой штык. Огнестрельное оружие — короткие карабины, мушкетоны и громоздкие пистолеты — играло вспомогательную роль. Стрельба с коня на полном скаку была делом почти безнадежным, поэтому из пистолетов палили практически в упор, в лицо врагу, уже прорвав строй, или использовали их для самообороны в свалке.
Пехотинец, в свою очередь, был вооружен проще, но не менее эффективно. Его главным и единственным по-на-стоящему действенным оружием было гладкоствольное, заряжавшееся с дула ружье с примкнутым к нему трехгранным штыком. Само по себе ружье было штукой довольно неточной. Попасть из него в отдельного всадника на дистанции свыше ста метров было делом большой удачи. Поэтому стреляли не в человека, а в лошадь — цель куда более крупную и уязвимую. Падение коня на полном скаку часто означало печальный конец и для всадника. Но главным козырем было не само ружье, а его сочетание со штыком. Именно штык превращал пехотинца из стрелка в ощетинившегося ежа, а пехотный строй — в непроходимый для конницы частокол. Ружье со штыком было универсальным инструментом, позволявшим и наносить урон на расстоянии, и встречать врага вплотную. Прочее холодное оружие — шпаги и сабли у офицеров, музыкантов и унтер-офицеров — в противостоянии с кавалерией серьезной роли не играло и было скорее символом статуса, чем реальным оружием.
Таким образом, тактика сводилась к простой и ясной дилемме. Кавалерия стремилась реализовать свое главное преимущество — скорость и массу, — чтобы сблизиться, прорвать строй и начать свою работу клинками. Пехота же должна была любой ценой удержать дистанцию, огнем своих ружей проредить ряды атакующих, остановить как можно больше лошадей и встретить оставшихся стальной стеной из штыков. Весь исход этого противостояния зависел от того, кто лучше справится со своей задачей и чьи нервы окажутся крепче.
Танец построений: линия, колонна и спасительный квадрат
Вся тактика наполеоновской эпохи была завязана на геометрии построений. Пехота, чтобы эффективно использовать свое единственное оружие — ружье, — должна была действовать как единый механизм. Одинокий пехотинец на поле боя был практически беззащитен. Его сила была в строю, в плече товарища, в способности дать слаженный залп из сотен стволов одновременно. Основным боевым построением была линия. Батальон выстраивался в две или три шеренги, что позволяло вести максимально плотный огонь по фронту. Но у линии был фатальный недостаток: она была ужасающе уязвима с флангов и с тыла.
Кавалерия, со своей скоростью, прекрасно это понимала. Атаковать линию в лоб было самоубийством — это означало нестись навстречу свинцовому ливню. Поэтому главной задачей кавалерийского командира было обойти линию, зайти ей во фланг или в тыл. Там ее встречали не сотни штыков, а лишь несколько десятков растерянных солдат, не способных оказать организованного сопротивления. То же самое касалось и походных или атакующих колонн. Колонна была удобна для маневрирования и прорыва вражеского строя, но ее фланги были так же уязвимы, как и у линии. Любой пехотный командир, увидев на горизонте вражескую кавалерию, знал, что у него есть всего несколько минут, чтобы спасти своих людей.
И спасение было только одно — каре. Это построение, известное еще со времен римских легионов, было единственным надежным средством против кавалерийской атаки. По команде «К отражению кавалерии строевой батальон, в каре стройся!» батальон или полк за считанные минуты сворачивался в полый квадрат. Солдаты внешней стороны каре становились в несколько шеренг и смотрели во все четыре стороны. Первая шеренга часто становилась на колено, уперев приклады ружей в землю и выставив штыки под углом, создавая непроходимый барьер. Вторая и третья шеренги вели огонь поверх голов товарищей. Внутри этого живого форта находились офицеры, знаменосцы, барабанщики и раненые.
Такое построение было лишено уязвимых флангов и тыла. Куда бы ни ударила кавалерия, она везде натыкалась на стену из штыков и огня. Атаковать каре в лоб было практически бессмысленно. Лошадь, даже самая смелая, инстинктивно боится наскочить на стену из острых предметов. Поэтому атака на стойко державшееся каре была для кавалерии делом крайне рискованным и чаще всего обреченным на провал. Но за эту безопасность пехота платила дорогую цену. Построившись в каре, она полностью теряла мобильность и инициативу. Она могла лишь стоять на месте и отстреливаться. Двигаться в таком построении можно было лишь очень медленно, рискуя разорвать строй. Каре было идеальной мишенью для вражеской артиллерии, которая могла безнаказанно осыпать его смертоносным металлом с безопасной дистанции. Таким образом, построение в каре было палкой о двух концах: оно спасало от сабель, но подставляло под ядра.
Психология атаки: рев и тишина
Атака кавалерии была не столько физическим, сколько психологическим испытанием. Ее главной целью было не прорвать строй силой, а сломить волю пехотинцев, заставить их дрогнуть, побежать. И для этого использовался весь арсенал психологического давления. Представьте себе пехотинца, стоящего в первой шеренге каре. Сначала он слышит лишь глухой, нарастающий гул, от которого начинает вибрировать земля. Затем на горизонте появляется темная линия, которая стремительно растет, превращаясь в лавину из сотен всадников в сверкающих кирасах и высоких касках с конскими хвостами. Гул перерастает в грохот тысяч копыт. Всадники кричат, трубачи играют устрашающие сигналы. Всё это рассчитано на то, чтобы подавить волю, заставить инстинкт самосохранения взять верх над дисциплиной.
Кавалерийская атака, как правило, велась несколькими волнами, эскадрон за эскадроном. Первая волна разгонялась до максимальной скорости, но, не доходя до самого строя, если он оставался непоколебим, резко поворачивала в сторону, проносясь вдоль фронта каре. В этот момент всадники могли дать залп из пистолетов или попытаться выцепить кого-то из строя пикой. Цель этой первой, «психической» атаки — проверить строй на прочность, выявить слабые места, заставить пехоту дать преждевременный залп. Если пехотинцы открывали огонь слишком рано, когда кавалерия была еще вне зоны эффективного поражения, их урон был минимальным. А пока они, чертыхаясь, пытались перезарядить свои ружья (процесс, занимавший в лучшем случае 20-30 секунд), на них уже неслась вторая волна.
Что в это время делала пехота? Она делала самое трудное, что только можно делать на войне, — стояла на месте и ждала. Офицеры ходили вдоль шеренг, подбадривая солдат, напоминая им о долге и чести. Унтер-офицеры следили, чтобы никто не опускал ружья и не пытался спрятаться за спину товарища. Главной задачей было выдержать этот чудовищный нервный пресс и не поддаться панике. Если солдаты начинали пятиться, жаться друг к другу, оглядываться в поисках пути к отступлению — это был конец. В строю немедленно появлялись бреши, в которые, как вода в плотину, устремлялась кавалерия. И в этот момент организованное сопротивление прекращалось. Каре распадалось на отдельные группы, и каждый оставался один на один с клинками и копытами.
Ключевым моментом был выбор времени для залпа. Офицер должен был подпустить атакующую лавину на минимальное расстояние, на 50, а то и 30 метров, и только тогда скомандовать: «Пли!». Залп нескольких сотен ружей в упор производил опустошительный эффект. Передние ряды атакующих падали, создавая ужасный завал, через который было трудно перебраться остальным. Раненые и обезумевшие от боли лошади без всадников могли по инерции врезаться в строй, но это было уже не так опасно. Успешный залп ломал атаку, заставляя кавалеристов отхлынуть назад, чтобы перестроиться для новой попытки. Исход этого поединка нервов решался в считанные секунды и зависел исключительно от стойкости пехоты и хладнокровия её командиров.
Когда ломается квадрат
Несмотря на то, что каре считалось почти неуязвимым, история знает примеры, когда кавалерии удавалось его прорвать. Чаще всего это происходило не из-за силы удара, а из-за стечения неблагоприятных обстоятельств для пехоты. Например, если кавалерийская атака была внезапной, и пехота просто не успевала перестроиться из линии или колонны. Или если каре было построено на неудачной, пересечённой местности, что приводило к разрывам в строю. Но главной причиной всегда был человеческий фактор — паника.
Самый хрестоматийный пример — битва при Ватерлоо в 1815 году. Маршал Ней, командующий французской кавалерией, предпринял серию отчаянных, массовых атак на британские каре, стоявшие на склоне холма Мон-Сен-Жан. Тысячи французских кирасир, драгун и улан волна за волной обрушивались на британские квадраты. Один из участников битвы, британский офицер, позже вспоминал: «Казалось, вся земля содрогается под копытами этой железной лавины». Но британская пехота, закалённая в боях в Испании, стояла насмерть. Они подпускали французов на расстояние пистолетного выстрела и давали сокрушительные залпы. Пространство между каре стало печальным свидетельством тщетности этих атак. Ни одно британское каре в тот день так и не было прорвано. Атаки Нея, стоившие французам цвета их кавалерии, захлебнулись.
Однако бывало и по-другую. В битве при Гарсиа-Эрнандес в 1812 году в Испании драгуны британского Королевского Германского легиона совершили почти невозможное — атаковали и разбили три французских каре. Правда, этому сопутствовала удача. Первое каре было атаковано в момент, когда оно ещё не завершило построение. А решающую роль сыграл случай: раненая лошадь одного из драгунских офицеров, обезумев от боли, врезалась в строй и пробила в нём брешь, куда и устремились остальные.
Часто судьбу каре решала артиллерия. Если кавалерийскую атаку поддерживали конные батареи, они могли подъехать на расстояние картечного выстрела и несколькими залпами проделать брешь в одной из сторон квадрата. После этого кавалерии оставалось лишь ворваться в образовавшийся проход и довершить дело. Именно так русская кавалерия при поддержке артиллерии решила участь нескольких турецких каре в битве при Кагуле в 1770 году.
Таким образом, прорыв каре был скорее исключением, чем правилом, и требовал либо невероятной отваги и удачи, либо грамотной поддержки со стороны других родов войск. В большинстве же случаев пехота, успевшая построиться в квадрат и сохранившая хладнокровие, была для кавалерии твёрдым орешком. Но, как уже говорилось, эта пассивная оборона имела и свою цену.
Оркестр войны
Споры о том, кто сильнее — пехота или кавалерия, — бессмысленны, потому что на полях сражений наполеоновской эпохи они почти никогда не действовали в вакууме. Война того времени — это искусство взаимодействия, сложный и кровавый оркестр, где у каждого рода войск была своя партия. Победы добивался тот полководец, который лучше других умел дирижировать этим оркестром.
Кавалерия редко бросалась в атаку на свежую, нетронутую пехоту, построенную в каре. Это было бы бессмысленной тратой элитных войск. Обычно кавалерийская атака была кульминацией, завершающим ударом по противнику, уже измотанному и понесшему потери. Сначала в дело вступала артиллерия. Батареи тяжёлых орудий часами обстреливали вражеские позиции, ядрами и гранатами проделывая проходы в пехотных линиях и каре. Затем в атаку шла своя пехота, вступая в перестрелку и штыковой бой. И только когда вражеский строй был достаточно «размягчён», когда в нём появлялись признаки беспорядка и колебания, наступал звёздный час кавалерии. Её стремительный удар по дрогнувшему противнику превращал тактическое отступление в паническое бегство и завершал разгром.
Даже не атакуя, кавалерия оказывала на вражескую пехоту огромное давление. Одно лишь её присутствие на фланге сковывало действия пехотного командира. Он не мог активно использовать лёгкую пехоту (застрельщиков), так как их легко могли рассеять. Он был вынужден держать свои батальоны в плотных построениях, готовых в любой момент свернуться в каре, что делало их уязвимыми для артиллерийского огня. Любой манёвр, любое перестроение приходилось проводить с оглядкой на вездесущих всадников.
В свою очередь, и у пехоты были способы помочь своей кавалерии. Если кавалерийская схватка происходила недалеко от своих пехотных линий, то меткий залп по флангу вражеских эскадронов мог решить исход боя. Кроме того, в каждой армии была и своя кавалерия, одной из главных задач которой была борьба с кавалерией противника. Гусарские и уланские полки вступали в бой с себе подобными, стремясь обеспечить своей пехоте свободу манёвра и защитить её от фланговых ударов.
Таким образом, дать однозначный ответ на вопрос «кто кого» невозможно. Исход противостояния зависел от множества факторов: от местности, от выучки и опыта солдат, от таланта командиров, но более всего — от боевого духа. В истории были случаи, когда горстка отчаянных пехотинцев отбивала атаки целых полков, и случаи, когда элитные гвардейские батальоны обращались в бегство при виде нескольких эскадронов. Пехота и кавалерия были не противниками, а двумя руками одной армии. И побеждал тот, кто умел сжать обе руки в один сокрушительный кулак.