Западные переговорщики признаются: разговоры с Путиным неизменно возвращаются к территориальной теме. Комментаторы реагируют на это с иронией — мол, это ширма для публики, а настоящие торги идут о санкциях, транзите, гарантиях безопасности. Ну зачем, в самом деле, России эти выжженные, пустые земли? Своей-то хватает. Но проходят месяцы, начинаются новые переговоры, и снова всплывает вопрос границ. И снова за океаном ломают голову: зачем Москве эта принципиальность. Но я верю, что эти территории — не инструмент, а цель. Конституцию, которая запрещает их отдавать, можно переписать за неделю. Но российская государственная традиция на тысячу лет глубже любой конституции. В её основе сакрализация земли. Не народ, не нация, не права и свободы — а именно земля как священный, государствообразующий объект. Расширение и удержание земли не требуют рационального объяснения. Это сама суть власти, её историческая программа.
В российской политико-культурной традиции устойчивый акцент делается на землю как сакральную и идентификационную основу, а не на народ как субъект власти или носителя суверенитета. Это прослеживается в риторике, символике, мифологии, и даже в юридических и идеологических формулах. Летописное «О Русская земля! Уже за шеломянем еси!» — так начинается «Слово о погибели Русской земли» XII века. Первый пафос — не о народе, а о земле, над которой сгущается угроза. Народ здесь не субъект, а скорее часть пейзажа, пассивный участник судьбы земли. В фольклоре «Мать-сыра земля» — персонифицированный символ земли как кормилицы, как источника жизни и жертвы. Не «родной народ», а «родная земля» — устойчивое словосочетание. Даже в проклятьях: «чтоб земля тебя не приняла» — это высшее наказание. В православной традиции «Святая Русь», «хранимая Богом земля» — земля сакрализуется, становится неотъемлемой частью религиозного и культурного самосознания. Святость привязана к месту: «святые места», «земля обетованная», «оплот веры». Не «люди православные», а земля православная — так формулируется духовная карта.
Триумф Московского государства — вокруг собирания земель, а не вокруг народа. Формула Ивана III: «Мы — наследники Русской земли». Нарратив Екатерины II: «присоединение земли» — как благо само по себе, независимо от того, кто на ней живёт. Даже в советское время, с его пролетарским интернационализмом, использовались конструкции типа «освободить родную землю от врага», а не «защитить народ». Великая Отечественная война — «защитим нашу землю», «не отдадим ни пяди земли». «Мать-Родина зовёт» — не на защиту народа, а на защиту Родины как пространства. «Вставай, страна огромная!» — не «вставай, народ»; субъект — земля-страна, не люди. Были правда и альтернативные формулировки - обращение к народу, как субъекту. «Вставайте люди русские!» из «Александра Невского» Эйзенштейна. Но это редкие примеры, объясняющие необходимостью мобилизации в момент экзистенциальной угрозы. В обычной риторике — «не отдадим ни пяди земли», «защитим нашу землю». Политический субъект в российской традиции — это государство над землёй, а не общественный договор между людьми. «Народ» в официальной риторике чаще появляется как объект: «народ пострадал», «народ поддерживает», «народ должен», но крайне редко — как источник власти в подлинно демократическом смысле. У Пушкина в «Борисе Годунове» — «Народ безмолвствует». Итог трагедии власти — не активное народное сопротивление, а молчание, ожидание, смирение. Даже в момент смены власти — земля остаётся, народ — нем.
Сакральный образ земли особенно заметен в сравнении с западной традицией, где идея суверенитета народа — один из столпов политической идентичности. В Древнем Риме был противоположный российскому код: источником власти считался римский народ — *Senatus Populusque Romanus* (SPQR, «Сенат и народ Рима»). Это не была декоративная формула — хотя реальная власть со временем концентрировалась у аристократии или императоров, но идеологически Римское государство оформлялось как союз граждан, а земля и провинции были их владением, а не «телом государства» в сакральном смысле. Разница с российской традицией принципиальная: в римском сознании *populus* — субъект, ради которого существует земля и государство. В российском — земля первична, а народ вторичен, он «привязан» к ней, как крепостные к поместью. Если в западной линии от Рима через Magna Carta до «We the People» красной нитью идёт идея народного суверенитета, то в российской линии от летописей и «собирания земель» до поправок в Конституцию идёт территориальный суверенитет, где человек — не источник власти, а часть владения. (Отличаются даже формы феодального владения землёй.)
Территория в российской политической традиции воспринимается не как привлекательный ресурс, а как часть тела государства, отсечённая в результате предательства. Расширение и удержание земли не требуют рационального объяснения. Это сама суть власти, её историческая программа. Потери народа терпимы, а потеря земли — непростительна. Акцент на «исторических территориях» — это способ размытия границ, отказа от принципа народного суверенитета и обоснование действий государства. Идея такова: не так важно, кто живёт на территории, главное — чья была ли она частью государства. Это превратилось в ритуал возвращения утраченного, почти мессианский мотив: как-будто история дала России «задание» вернуть своё. А кем ее заселить и для чего использовать - это уже второй вопрос. В постсоветской пропаганде «русская земля начинается здесь», «вернули Крым» — акцент на территорию как объект борьбы, больше чем на права человека или даже благополучие населения. «Крым — это наша земля» — ключевой аргумент. Референдум как бы подтверждает, что «земля исторически наша», но об этом вспоминают лишь в контексте позиции запада - вот, мол, демократические процедуры, как вы любите. В этом плане российская политическая традиция очень напоминает турецкую. Там земля принадлежавшая государству, в их случае османскому, тоже приобретает сакральный статус и рано или поздно должна вернуться хозяевам. Турецкая идентичность тоже изначально географическая, а не народная. В момент основания республики даже рассматривали вариант назвать нацию не «турки», а «анадолу» - анатолийцы. А потом объявили всех жителей сохранённой территории турками. Но теперь турки часто вспоминают о территориях принадлежавших Османам, а их завоевание в турецкой традиции называется "Открытием" - типа вот как Колумб открыл Америку. У близких по менталитету русским народов - украинцев, сербов похожие представления о земле, принадлежащей государству. "Крым - это Украина", "Косово - это Сербия". Независимо от того, что думают живущие она имеет сакральный статус и рано или поздно ее нужно будет вернуть.
Тут весьма интересна позиция кремлевских для которых русские существуют только в связи с исторической родиной и прт условии лояльности действующей власти, а как этнос их не признают. Что это значит? Нас пытаются посчитать за ресурс, как приданное к земле и власти! Понятно что при таком раскладе власти абсолютно все равно кто и как живёт на подвластной ей территории! Поэтому чтобы не сгинуть в пучине история нам нужно вернуть русскому народу его субьектность!