Звонок пришёл в четверг утром, когда я мыла посуду после завтрака. Номер незнакомый, голос тоже — какая-то соседка папы. Говорила осторожно, как будто боялась, что я брошу трубку.
— Ваш отец... Вчера вечером. Сердце.
Я поставила кружку в сушилку и вытерла руки полотенцем. В окне моросил дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками. Странно, но первое, что я подумала — надо же, а я вчера собиралась ему позвонить. Собиралась и не позвонила, как обычно.
— Спасибо, — сказала я. — Вы не знаете, кто ещё в курсе?
— Я звонила по записной книжке. Вашему брату тоже.
Серёжа. Десять лет мы не разговаривали. Десять лет жили в одном городе и обходили друг друга стороной. Причина была дурацкая — из-за папиной квартиры поссорились, когда он переехал в дом престарелых. Не из-за денег даже, а из-за принципа. Кто прав, кто виноват — теперь уже не помню. Помню только, как Серёжа тогда сказал: «Ты всегда была его любимчиком», — и хлопнул дверью. А я крикнула ему вслед что-то злое. Что именно — тоже забыла.
Дальше всё было как в тумане. Я отпросилась с работы, съездила в морг, подписала бумаги. Папа лежал маленький и серый, совсем не похожий на себя. Руки сложены на груди, лицо спокойное. Я попыталась что-то почувствовать — горе, сожаление, хотя бы жалость. Но внутри была только пустота и усталость.
В коридоре морга пахло хлоркой и чем-то сладковатым. Сидела на пластиковом стуле и листала телефон, не читая. Потом услышала знакомые шаги — тяжёлые, размеренные. Серёжа всегда так ходил, даже в детстве. Подняла глаза.
Он постарел. Волосы совсем поседели, появились глубокие морщины у глаз. Одет был хорошо — тёмный костюм, начищенные ботинки. Наверное, прямо с работы приехал. Мы посмотрели друг на друга и отвернулись. Не поздоровались, не обнялись. Просто сели рядом и молчали.
— Похороны в субботу, — сказала я наконец. — В Троекуровском. Договорилась уже.
— Хорошо.
— Поминки дома, у тёти Лены. Она сама предложила.
— Хорошо.
Больше мы ничего не говорили. Он ушёл первым, а я ещё полчаса сидела в том пустом коридоре и думала, что мы стали чужими людьми. Брат и сестра, выросшие в одной комнате коммуналки, игравшие в одни игрушки, — и теперь не можем найти слов друг для друга.
Суббота выдалась промозглой, ветреной. На кладбище собралось человек двадцать — родственники, которых видишь только на похоронах, несколько папиных старых друзей, соседи. Все говорили тихо, привычно. «Хороший был человек», «Царствие небесное», «Держитесь». Я кивала и благодарила, а в голове крутилась одна мысль: когда это всё закончится?
Серёжа стоял с другой стороны могилы. Мы ни разу не встретились глазами. Когда опускали гроб, он смотрел в землю, сжав челюсти. У него такая привычка была с детства — напрягать лицо, когда волнуется. А я смотрела на осенние деревья, на серое небо, на чужие могилы вокруг. Только не вниз, туда, где исчезал папа.
После кладбища поехали к тёте Лене. Она суетилась, накрывала стол, всё переспрашивала — достаточно ли салата, не холодный ли борщ. Гости рассаживались, начинались традиционные разговоры о покойном. Кто-то вспоминал, как папа работал мастером на заводе, кто-то рассказывал анекдот, который он любил. Я слушала и думала, что говорят о незнакомом человеке.
Да, мой отец был хорошим мастером. Да, у него были золотые руки — любую технику починить мог. Да, он никого не обижал, был справедливым. Но почему тогда я не могу вспомнить ни одного разговора по душам? Почему наши встречи последние годы состояли из «как дела», «нормально», «ну, ладно»?
После развода родителей мы с Серёжей остались с мамой, а папа снимал углы у разных людей. Приезжал по выходным, приносил конфеты и игрушки, водил нас в парк. Но разговаривали мы мало. Он не умел говорить о чувствах, о проблемах, о том, что болит. И я не научилась.
Когда мама умерла пять лет назад, мы с папой стали видеться ещё реже. Я звонила раз в месяц, он отвечал односложно. «Как здоровье?» — «Нормально». «Кушаешь нормально?» — «Кушаю». «Может, приеду в выходные?» — «Приезжай, если хочешь». Но я не хотела. И он не настаивал.
А Серёжа вообще перестал звонить после нашей ссоры. Папа никогда не спрашивал о нём, а я не рассказывала. Мы делали вид, что всё нормально, что так и должно быть.
Поминки закончились к вечеру. Гости расходились, благодарили за угощение, ещё раз выражали соболезнования. Тётя Лена собирала посуду, я помогала. Серёжа курил на балконе.
— Иди домой, — сказала тётя. — Устала ведь. А я сама приберу.
— Спасибо. Завтра приеду, доделаем.
Я оделась и вышла во двор. Серёжа стоял у подъезда, докуривал сигарету. В свете фонаря его лицо казалось ещё более усталым.
— Подвезти? — спросил он.
— У меня машина.
— Ясно.
Мы пошли к парковке. Наши машины стояли рядом — какая-то ирония судьбы. Я достала ключи, он тоже. И тут он вдруг остановился.
— Знаешь, а ведь он никогда не спрашивал про нашу ссору.
Я замерла с ключами в руке.
— Ни разу за десять лет, — продолжил Серёжа. — Мог бы заставить помириться, мог бы отчитать. Но молчал.
— Он вообще мало говорил.
— Да. Но с нами — особенно мало.
Мы стояли между машинами, и ветер гонял по асфальту жёлтые листья. Хотелось уехать, забыть этот день, вернуться к привычной жизни. Но что-то держало.
— Пойдём посидим, — неожиданно предложил брат. — Там лавочка есть.
Мы дошли до детской площадки и сели на старую деревянную скамейку. Серёжа закурил новую сигарету, а я смотрела на качели, которые раскачивал ветер.
— Помнишь, — вдруг сказал он, — как мы с ним катались на санках?
Я повернулась к нему. В его голосе было что-то новое — не грусть, не сожаление, а что-то другое. Воспоминание.
— Помню, — ответила я. — На горке у школы.
— Он сначала боялся, что мы разобьёмся. А потом сам просил: «Ещё разок!»
Да, я помнила. Папа тогда ещё жил с нами, мне было лет восемь, Серёже — одиннадцать. Зима выдалась снежная, и папа впервые за много лет взял выходной, чтобы провести с нами день. Мы таскали санки на горку, катались по очереди, а потом папа сел с нами вместе. Санки были маленькие, мы не помещались, но смеялись и кричали от восторга.
— А потом мы пили чай с вареньем, — добавила я. — И он рассказывал про свое детство.
— Про деревню, где он родился.
— Про корову Машку.
— И про то, как дед учил его рыбачить.
Мы замолчали. Воспоминание повисло между нами, тёплое и живое. Я вдруг поняла, что это был один из немногих дней, когда папа был просто папой. Не усталым мужчиной, не молчаливым гостем, а отцом, который играет с детьми.
— Почему мы перестали так жить? — тихо спросила я.
— Не знаю. Наверное, выросли.
— Или он устал.
— Или мы стали чужими.
Серёжа затушил сигарету о край лавочки. Руки у него были такие же, как у папы — широкие, с короткими пальцами. Неожиданно я вспомнила, как он учил меня завязывать шнурки. Мне было пять, я никак не могла запомнить, а он терпеливо показывал снова и снова.
— Серёж, — сказала я. — А что, если...
— Что?
— Не знаю. Просто что, если.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. То, что было раньше, до обид, до молчания, до десяти лет без слов.
— Я иногда думаю о тебе, — сказал он. — Интересно, как ты живёшь. Работаешь ещё в той же школе?
— Работаю. А ты всё в стройке?
— В стройке. Прораб теперь.
— Здорово.
— Не особенно. Но зарплата нормальная.
Мы говорили осторожно, как люди, которые только знакомятся. Но это было лучше, чем молчание. Лучше, чем делать вид, что друг друга не существует.
— Слушай, — сказала я. — У меня завтра день рождения у племянницы. Ей семь исполняется. Хочешь приехать?
Он удивился:
— А Лена не против будет?
— Лена твоя родная тётка. Она только рада будет.
— Не знаю...
— Там будут дети, торт, подарки. Обычный семейный праздник. Ничего особенного.
Серёжа помолчал, потом кивнул:
— Хорошо. Приеду.
Мы поднялись с лавочки. Идти к машинам не хотелось — как будто этот разговор мог оборваться в любую секунду.
— Мы больше не будем говорить о папе, — сказал Серёжа.
— Почему?
— Потому что говорить нечего. Он умер, и мы ничего не изменим.
— Но мы можем помнить.
— Да. Можем помнить.
Мы дошли до машин. Серёжа сел в свою, завёл мотор. Я помахала ему рукой, он помахал в ответ. И только когда он уехал, я поняла, что мы впервые за десять лет попрощались.
Дома я долго не могла заснуть. Лежала в темноте и думала о том дне на горке. О папе, который смеялся громче нас. О Серёже, который подбадривал меня, когда я боялась скатиться. О себе — маленькой, доверчивой, не знающей, что люди могут стать чужими.
Утром проснулась с мыслью, что надо купить подарок племяннице. И что надо позвонить Серёже — спросить, во сколько приедет. Не потому, что мы помирились. Не потому, что всё стало, как раньше. Просто потому, что иногда смерть открывает дверь, в которую давно пора было войти.
И ещё я подумала, что папа, наверное, был бы доволен. Он никогда не говорил о наших отношениях, но, может быть, молча надеялся, что когда-нибудь мы снова станем братом и сестрой. Не идеальными, не такими, как в детстве, а просто людьми, которые помнят друг о друге.
Я встала, поставила чайник и набрала Серёжин номер. Он ответил не сразу.
— Слушаю.
— Это я. Насчёт завтра — во сколько тебе удобно?
— В четыре подойдёт?
— Подойдёт. И, Серёж... спасибо. За вчерашний разговор.
— Да не за что. До завтра.
— До завтра.
Я положила трубку и улыбнулась. Впервые за много дней.