Посёлок наш не найти на картах. Он был временным, как и всё в нашей жизни. Несколько бараков, сколоченных из того, что было, посреди бескрайней, глухой тайги. Лесосека. Мы валили лес, отправляли его на большую землю, получали свои деньги и пытались не сойти с ума от тишины и водки.
Я был здесь не от хорошей жизни. Но у меня было то, чего не было у многих других мужиков — семья. Моя Лена и наша дочка Машенька. Они были моим якорем, моим смыслом тащить эту лямку. Лена, с её густой, тяжёлой косой цвета спелой ржи, которую она убирала под платок во время работы, и с глазами, в которых было больше тепла, чем в нашей печке-буржуйке. И Машка, егоза пяти лет, с мягкими, как пух, светлыми кудряшками, которые пахли солнцем, даже когда неделями шли дожди.
Их волосы были моей тихой гордостью. Я любил по вечерам, когда Машка уже спала, сидеть рядом с Леной и расчёсывать её косу. Деревянный гребень медленно шёл по густым, упругим волосам, и в такие моменты казалось, что нет ни тайги, ни тяжёлой работы, ни безнадёги. Есть только мы.
Всё началось в одну из ночей в конце лета. Ночь была тихой, безветренной. Я проснулся от крика. Не громкого, а сдавленного, полного ужаса и недоумения. Лена сидела на кровати, держась за голову.
— Что такое? Лена, что случилось? — пробормотал я, пытаясь разлепить глаза.
Она молчала, только качала головой. В тусклом свете, пробивающемся в окно, я увидел, что она держит в руке. Это была её коса. Точнее то, что от неё осталось. Ровно посередине, будто её рубанули тупым топором, зияла уродливая прореха. Огромный, толстый клок волос был выстрижен. Не срезан, а именно выдран, выстрижен неровно, клочьями.
Я вскочил. Холодный пот прошиб меня.
— Кто? — было единственным словом, которое я смог выдавить.
Мы обыскали наш барак. Дверь была заперта на засов изнутри. Окно, в которое я на лето вставил сетку от комаров, было целым. Никто не мог войти. И никто не мог выйти.
— Может, сама? Во сне? — предположил я, но сам понимал всю абсурдность этой мысли.
Лена только плакала, зажимая в ладони изуродованную косу.
Утром я обошёл весь посёлок. Говорил с мужиками. Те только хмурились, пожимали плечами. Кто-то предположил, что это кто-то из «соседей» — такой же бригады, что работала в десяти километрах от нас. Мол, зависть, сглаз, бабские штучки. Но никто не мог объяснить, как это произошло в запертом доме.
Две недели мы жили как на иголках. Лена перестала распускать волосы даже дома, прятала их под платком. Я несколько ночей не спал, сидел с топором у двери, но ничего не происходило, и я постепенно успокоился, списав всё на какой-то необъяснимый, единичный случай.
А потом это случилось снова.
На этот раз кричала не Лена. Кричал я. Утром я подошёл к кроватке Машеньки, чтобы разбудить её. Она спала, свернувшись калачиком, а на её подушке, рядом с её головой, лежал аккуратный, срезанный локон её светлых, ангельских волос. А на голове, у самого виска, виднелась уродливая проплешина.
В этот момент я понял две вещи. Первое — это не человек. Второе — оно вернётся.
Ярость, холодная и острая, как лезвие топора, вытеснила страх. В тот же день я отправил Лену с Машкой к семье нашего бригадира, в дальний барак. Сказал, что у нас в полу прогнили доски, и я буду всю ночь возиться с ремонтом, будет шумно и пыльно. Лена посмотрела на меня своими испуганными глазами, но спорить не стала. Она всё поняла.
Вечером я начал готовиться. Я не стал заколачивать окна или двери. Наоборот. Я оставил дверь на крыльцо слегка приоткрытой, чтобы не скрипела. Окно в комнате тоже оставил открытым. Я хотел, чтобы оно вошло.
Сам я залез в самый тёмный угол комнаты, за печку. Место было неудобным, но оттуда просматривалась вся комната и кровать, на которую я для вида накидал тряпья, создав подобие спящего человека. В руки я взял топор. Не маленький, туристический, а тяжёлый, плотницкий, с идеально наточенным лезвием.
Время тянулось, как смола. Час. Два. Три. Тишина в бараке была такой плотной, что я слышал, как кровь стучит у меня в висках. Я уже начал думать, что всё напрасно, что оно не придёт.
И тут я услышал. Не звук. Я почувствовал изменение в воздухе. Он стал холоднее, гуще. Запахло чем-то кислым, как ржавое железо, и ещё — старыми, прелыми волосами.
В дверном проёме появилась тень.
Она не вошла. Она втекла в комнату. Сгорбленная, невысокая фигура, которая двигалась абсолютно бесшумно. Она остановилась посреди комнаты, осматриваясь. В слабом лунном свете я разглядел её. Это была старуха. Сгорбленная, в каких-то тёмных лохмотьях. Она медленно повернула голову в мою сторону. Я замер, вцепившись в топорище так, что побелели костяшки. Но она смотрела не на меня. Она смотрела сквозь меня. Её глаза были мутными, незрячими.
Потом она повернулась к кровати. И я увидел, что она держит в руках. Огромные, старые ножницы для стрижки овец. Ржавые, с непропорционально длинными лезвиями.
Она сделала шаг к кровати. И ещё один. Я поднял топор, готовясь к прыжку.
И тут она остановилась. Она резко, как сломанная кукла, повернула голову в мою сторону. Она знала. Она всё это время знала, что я здесь.
Она улыбнулась. И я увидел её рот. Вместо обычных зубов там был частокол из заточенных, почерневших кусков металла, похожих на иглы.
Тварь издала не крик, а пронзительный, стрекочущий визг и бросилась на меня.
Я не ожидал такой скорости. Она не бежала, она метнулась через всю комнату, как паук. Я едва успел выставить вперёд топор. Она наткнулась на лезвие, но не отшатнулась. Она вцепилась в топорище своими костлявыми, нечеловечески сильными пальцами. Я пытался вырвать его, но она держала мёртвой хваткой.
Мы боролись в тесноте маленькой комнаты. Она пыталась достать меня своими ножницами, я отбивался ногами, упираясь в её костлявую грудь. От неё несло могилой и гнилью. Я видел вблизи её лицо — сморщенная, пергаментная кожа, и глаза, в которых не было ничего, кроме голода.
Мне удалось оттолкнуть её к стене. Она ударилась, но тут же пружиной отскочила и снова кинулась на меня, щёлкая своими железными зубами. Я понял, что в тесной комнате с топором мне не справиться.
Я развернулся и бросился к выходу. Свежий, холодный воздух ударил в лицо. Я выбежал на улицу, надеясь оторваться. Но она была тут же, за моей спиной. Она была быстрее.
Она сбила меня с ног у поленницы. Я упал, ударившись головой о мёрзлую землю. Топор отлетел в сторону. Тварь нависла надо мной. Я видел её железную пасть в нескольких сантиметрах от своего лица. Она занесла свои ржавые ножницы для последнего удара.
В отчаянии, я шарил рукой по земле, пытаясь нащупать хоть что-то. Мои пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое. Банка. Старая жестяная банка с керосином, которую я использовал для розжига печи.
Не думая, я схватил её и со всей силы плеснул содержимое вверх, прямо в морду твари.
Она взвыла, затрясла головой. Керосин попал ей в глаза. Это дало мне одну-единственную секунду. Я откатился в сторону, вскочил на ноги. Мой взгляд метнулся к крыльцу. Там, на перилах, стояла моя керосиновая лампа, которую я зажёг вечером.
Тварь, ослеплённая, тёрла лицо, издавая змеиное шипение. Я бросился к крыльцу, схватил горящую лампу.
— Получай, мразь! — заорал я.
И со всего размаха швырнул лампу в неё.
Стекло разлетелось с глухим хлопком. Горящий керосин окутал старуху. Она вспыхнула, как сухая ветка.
Раздался такой пронзительный, нечеловеческий визг, что у меня заложило уши. Это не был крик боли. Это был визг чистой, концентрированной ненависти. Объятая пламенем, тварь металась по двору, превратившись в живой, танцующий факел. Она билась о землю, каталась по снегу, но огонь не унимался.
Потом она вскочила, посмотрела на меня в последний раз своими горящими глазами, развернулась и, всё так же визжа, бросилась бежать в сторону леса. Я смотрел, как огненный шар несётся сквозь деревья, пока не скрылся в тёмной глубине тайги.
Я стоял посреди двора, тяжело дыша, сжимая в руке топор, который успел подобрать. От меня пахло керосином и страхом. На снегу чернели выжженные следы.
Я не стал дожидаться утра. Я пошёл в барак к бригадиру, поднял всех, молча показал на следы. Никто не задавал вопросов. Через час мы уже ехали прочь из этого проклятого места. Я, Лена и спящая у неё на руках Машенька.
Я не знаю, сдохла ли та тварь. И не хочу знать. Я просто знаю, что в самых глухих, тёмных уголках этого мира живёт нечто, что не пьёт кровь и не ест плоть. Оно приходит за другим. За тем, что тебе дорого. И оно никогда не спит.
Что это за тварь, и почему ей так нужны были волосы? Сталкивались ли вы в своей жизни с необъяснимой чертовщиной в глухих местах? Делитесь своими историями и мыслями в комментариях.
#ужасы #монстры #фольклор #выживание