Волонтёрство — это была идея Катьки. Типа, сделаем доброе дело, очистим карму перед сессией. А Макс, наш долговязый очкарик, как всегда, поддакнул. Так мы вчетвером — я, Катька, Макс и его девушка Вика — оказались в этом месте. Бывший спец-интернат №7 для «трудных» детей, заброшенный лет двадцать назад. Наша задача была простой, как лопата: за неделю выгрести из здания весь мусор, чтобы его потом могли снести без лишнего геморроя.
Место было — мрак. Огромная трёхэтажная коробка из серого, облезлого кирпича, посреди заросшего поля. Внутри — ещё хуже. Длинные, гулкие коридоры, выкрашенные до половины казённой зелёной краской, которая теперь висела лохмотьями, как содранная кожа. Запах стоял такой, будто здесь сдохло что-то большое и очень одинокое — смесь плесени, гнилого дерева и детского отчаяния. На стенах в игровых комнатах ещё можно было разглядеть выцветших, криповых чебурашек и олимпийских мишек с пустыми глазами.
— М-да, позитивненько, — протянул Макс, и его голос эхом прокатился по пустому холлу.
— Нормально, — отрезала Катька, завязывая волосы в хвост. — Меньше болтаем, больше делаем.
Мы принялись за работу. Таскали сгнившие матрасы, битое стекло, сломанные парты. К вечеру первого дня мы вымотались, как собаки, и решили устроить привал в бывшей столовой. Разложили нашу еду, включили музыку на колонке. Пытались создать иллюзию нормальности. Но здание давило. Каждый шорох, каждый сквозняк в этих коридорах казался осмысленным. Иногда на периферии слуха проскальзывал то ли детский шёпот, то ли писк крыс в стенах.
— Вам не кажется, что за нами кто-то смотрит? — спросила Вика, нервно оглядываясь.
— Кажется, — буркнул я. — Этой хернёй тут всё пропитано. Просто работаем и валим отсюда.
Первой пропала Вика.
Мы решили разделиться, чтобы быстрее закончить второй этаж. Она пошла в дальнее крыло, в спальный корпус. Через час мы поняли, что её слишком долго нет. Мы звали её, кричали. В ответ — только гулкое эхо.
Мы нашли её в одной из игровых комнат. Она не была мертва. Она сидела на полу посреди разбросанных кубиков, спиной к стене, и просто смотрела в одну точку. Глаза её были широко открыты, но абсолютно пусты. Она не реагировала ни на что: ни на наши крики, ни на щелчки пальцами перед её лицом. Она просто сидела и тихо раскачивалась.
— Вика! Вика, твою мать! — Макс тряс её за плечи, но она была как кукла.
И тогда я увидел это. На её щеке, от виска до подбородка, тянулся влажный, блестящий, полупрозрачный след. Как будто по её лицу проползла гигантская улитка. Такой же след был на её кофте.
Паника ударила в голову, как кувалдой.
— Собираем вещи. Уёбываем отсюда. Прямо сейчас, — прохрипел я.
Мы подхватили Вику под руки — она была лёгкой, безвольной, как мешок с тряпками — и потащили её к выходу.
Дверь была заперта. Массивная, обитая железом дверь, которую мы утром сами же и подпёрли кирпичом, чтобы не закрывалась. Теперь она была заперта на массивный внутренний засов, который мы даже не заметили.
В этот момент во всём здании с громким щелчком погас свет.
Мы остались в полной, абсолютной темноте, нарушаемой лишь тусклыми лучами наших фонариков. И в наступившей тишине мы услышали его. Звук. Влажный, шлёпающий, где-то в конце коридора. Будто кто-то босой шёл по мокрому кафелю.
— Сюда! — заорала Катька, дёргая меня за рукав.
Мы втроём, таща за собой Вику, которая была просто бесполезным грузом, метнулись в ближайшую дверь. Это оказался кабинет директора. Мы захлопнули её, подпёрли тяжёлым дубовым столом.
Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу. Слышно было только наше собственное тяжёлое дыхание и стук сердец. Шлёпающие шаги прекратились. Наступила тишина. Ещё более жуткая, чем любой звук.
— Что это, блядь, такое? — прошептал Макс, его зубы стучали.
— Не знаю, — ответил я. — Но оно не хочет, чтобы мы уходили.
И тут мы услышали хихиканье. Тихое, детское, но какое-то неправильное, искажённое. Оно раздавалось не из-за двери. Оно было где-то над нами. В вентиляции.
Тварь начала игру. Она не ломилась. Она сводила нас с ума. Она шуршала в стенах, скреблась под полом, дышала нам в затылок из темноты коридоров, когда мы пытались найти другой выход. Она таскала наши вещи. Фонарик Катьки, который она оставила в столовой, мы нашли в туалете на третьем этаже, аккуратно поставленным на бачок унитаза.
Она играла в прятки. А потом начала ловить.
Макс пошёл вторым. Мы пытались прорваться через кухню к окнам пищеблока — они были с решётками, но это был хоть какой-то шанс. Мы бежали по тёмному коридору, и в какой-то момент Макс просто исчез. Без крика, без шума. Просто бежал за нами, а в следующую секунду его уже не было.
Мы нашли его через час. Он сидел в пустом бассейне, на дне, скрестив ноги. С такой же пустой улыбкой, как у Вики. И с таким же слизистым следом на лице. Он стал ещё одной куклой в её коллекции.
Мы с Катькой остались вдвоём. Мы бежали, не разбирая дороги, по бесконечным коридорам этого ада. Падали, поднимались, снова бежали. За нами не гнались. За нами просто наблюдали. Мы чувствовали это каждой клеткой кожи. Десятки маленьких, любопытных глаз следили за нами из темноты.
Наконец, мы забаррикадировались в актовом зале. Огромное помещение со сценой и порванным занавесом. Мы завалили двери стульями и пианино. Сил больше не было.
— Что оно такое? — прошептала Катька, дрожа всем телом.
— Не знаю, — ответил я, тяжело дыша. — Какой-то ёбаный сирота, которого тут забыли. И теперь он просто хочет играть.
Мы сидели на сцене, прижавшись спинами к холодной стене. Ждали.
Оно не стало ломать дверь. Оно не стало шуметь.
Оно начало просачиваться под неё.
Сначала появилась лужица бесцветной, дрожащей слизи. Потом эта лужица начала расти, подниматься. Из неё, как пузыри, начали появляться глаза. Десятки маленьких, блестящих, как у паука, глаз, которые все разом уставились на нас. Бесформенная, студенистая масса, размером с большой матрас, медленно, беззвучно заполняла комнату, отделяя нас от выхода.
Мы были в ловушке. Мы вскочили, прижались к дальней стене. Катька закричала.
Тварь медленно подползла к нам. Она не проявляла агрессии. Только любопытство. Из её массы вытянулся отросток, который закончился огромным, влажным, пористым языком, как у коровы.
Она не убивала. Она не ела.
Она играла.
Тварь приблизилась к Катьке. Та забилась в угол, закрыв лицо руками. Существо коснулось её своим языком. Провело по волосам, по руке, по лицу. Катька перестала кричать. Она замерла. Её руки медленно опустились. Она посмотрела на меня абсолютно пустыми, но счастливыми глазами. И улыбнулась. Блаженной, идиотской улыбкой.
Потом тварь повернулась ко мне.
Я не пытался бежать. Я видел всё. Я понял всё. Это конец.
Она подползла вплотную. От неё пахло сырой землёй, детскими слезами и одиночеством. Десятки её глаз разглядывали меня. Потом она протянула свой язык и коснулась моей щеки.
Я не почувствовал боли. Я не почувствовал страха.
Я почувствовал, как из меня уходит всё. Мысли, воспоминания, злость, отчаяние. Всё, что делало меня мной. Оставалась только звенящая, счастливая пустота. И желание сидеть тихо. И ждать. Ждать, когда начнётся новая игра.
Что это за тварь — неудачный эксперимент, призрак или что-то, пришедшее из другого мира? И что страшнее: быстрая, жестокая смерть или вот такое «вечное детство» в коллекции одинокого монстра? Делитесь своими версиями в комментариях.
#ужасы #монстры #выживание #заброшки