— Анечка, ну что же ты так мало ешь? Совсем себя не бережешь, — голос Тамары Игоревны, будущей свекрови, сочился приторным, как пересахаренное варенье, участием. — Посмотри, какая бледненькая. Дима, ты хоть кормишь невесту свою? А то ведь так и до свадьбы не дотянет, сдует ветром.
Анна с трудом проглотила кусок идеально прожаренной, но почему-то вставшей поперек горла курицы. Она сидела за столом в гостиной своих будущих родственников, и воздух казался таким густым и тяжелым, что его можно было резать ножом. Массивная «стенка» из темного лакированного дерева, хрусталь в серванте, отбрасывающий тусклые блики, тяжелые бархатные шторы, не пропускающие остатки вечернего света, — все здесь давило, подавляло, заставляло чувствовать себя чужой.
— Мам, ну что ты начинаешь, — беззубо огрызнулся Дмитрий, её жених. — Нормально Аня ест. У нее просто фигура такая.
— Фигура… — протянула Тамара Игоревна, оглядывая Анну с ног до головы оценивающим взглядом, каким мясник смотрит на тушу. — Фигура — это хорошо. Но для рождения здоровых детей, для продолжения нашего рода, нужно здоровье. А где его взять, если в тарелке один листик салата? Вот Светочка моя, — она с обожанием посмотрела на свою дочь, сидевшую напротив, — всегда была девочкой в теле. И сыночка какого родила, богатыря! Жаль, с мужем не сложилось. Козлы они все, мужики эти… Ой, Димочка, это я не про тебя, ты у меня другой, ты — мамин.
Светлана, тридцатипятилетняя разведенная женщина с вечно недовольным выражением лица, поджала губы и с шумом воткнула вилку в картофельное пюре.
— Мама права, Аня. Тебе надо лучше питаться. А то Дима вечно по кафе да ресторанам тебя водит, а там одна химия. Разве это еда? Вот домашнее — другое дело. Я вот, когда замужем была, три раза в день первое, второе и компот готовила. А он все равно к другой ушел. Не ценят мужики хорошего отношения.
Анна почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. Это был уже пятый или шестой ужин в этом доме, и каждый раз он проходил по одному и тому же сценарию. Сначала — приторно-сладкие приветствия, затем — завуалированные под заботу уколы в ее адрес, плавно перетекающие в жалобы Светланы на жизнь и восхваление Димочки, единственного и неповторимого сокровища Тамары Игоревны.
— Спасибо за заботу, Тамара Игоревна, Светлана, — Анна заставила себя улыбнуться. — Но я работаю учительницей в начальной школе, много двигаюсь, энергии трачу. Мне хватает того, что я ем.
— Учительница… — снова вздохнула будущая свекровь, и в этом вздохе слышалась вселенская скорбь. — Работа, конечно, благородная, кто спорит. Но неденежная. И нервная. Дети сейчас такие пошли — неуправляемые. Родители их совсем распустили. Как вы только с Димой на ипотеку-то накопите с такой зарплатой? Квартиры сейчас — ого-го каких денег стоят! Простому человеку не подступиться.
Вот оно. Началось. Анна внутренне подобралась. Она знала, к чему клонит Тамара Игоревна. Этот разговор заводился каждый раз, становясь все настойчивее.
— Мы рассматриваем варианты, — осторожно ответила Анна, бросив взгляд на Диму. Она отчаянно нуждалась в его поддержке, в едином фронте, который они должны были держать против этого мягкого, но удушающего натиска. Но Дима, как обычно, предпочел изучать узор на своей тарелке, словно видел его впервые.
— Какие тут варианты, деточка? — Тамара Игоревна покровительственно накрыла своей пухлой, унизанной золотыми кольцами рукой ладонь Анны. Рука была холодной и влажной. — Вариант тут один, самый правильный. Для вас же стараемся, о вашем будущем печемся. Поживете у нас первое время. Квартира у нас большая, четырехкомнатная. Светкина комната как раз свободна. Она к нам с Павликом переедет, потеснимся как-нибудь. А вы в ее комнате устроитесь. И деньги на ипотеку копить начнете. Зачем чужому дяде за съем платить, когда у вас своя семья есть? Мы же не чужие люди!
Анна осторожно высвободила свою руку. Сердце заколотилось от негодования. Жить здесь? В этой пропитанной нафталином и чужим контролем квартире? Делить кухню со Светланой, которая будет следить за каждым съеденным куском? Отчитываться перед Тамарой Игоревной за каждый приход и уход? Это была не помощь. Это была ловушка. Идеально продуманная, обставленная заботой и благими намерениями западня.
— Мам, мы же говорили, — наконец подал голос Дима, не поднимая глаз. — Мы хотим жить отдельно. Сами.
— «Сами»! — фыркнула Светлана. — Что значит «сами»? На съеме? Выбросить двадцать пять тысяч в месяц в никуда? Очень умно, ничего не скажешь. У вас свадьба на носу, это какие расходы! А потом ребенок пойдет… Вы вообще думаете о будущем? Или одним днем живете?
— Света права, сынок, — поддержала дочь Тамара Игоревна. — Нужно быть практичнее. Эмоции — это все хорошо, любовь-морковь. Но жизнь — она другое. Жизнь — это быт, это деньги, это обязательства. Мы с отцом всю жизнь на вас горбатились, чтобы у вас все было. А вы… как мотыльки.
Виктор Степанович, будущий свекор, до этого момента сохранявший олимпийское спокойствие и молчание, поднял голову от тарелки.
— Тамара, может, они и правда сами хотят? Молодые…
— Молчи, Виктор! — резко оборвала его жена. — Вечно ты со своими глупостями. Что они понимают, молодые? Их жизнь еще не учила. Наша задача — помочь, направить, уберечь от ошибок. Я, как мать, плохого не посоветую. Я хочу, чтобы мой сын жил в нормальных условиях, а не скитался по чужим углам. Чтобы жена его была накормлена и ухожена. Чтобы внуки мои росли в достатке. Разве я многого хочу?
Она обвела всех трагическим взглядом, задержав его на Анне. В ее глазах стояли непрошеные слезы обиженной добродетели. Это был коронный номер, после которого Дима обычно сдавался.
Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она посмотрела на Диму. Он сидел с несчастным видом, поймав ее взгляд, виновато улыбнулся и пожал плечами, мол, ну что я могу поделать, ты же видишь.
И в этот момент Анна поняла, что больше не может. Не может играть в эту игру, не может вежливо улыбаться, когда ее медленно, но верно лишают права на собственную жизнь.
— Тамара Игоревна, — сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно твердо и громко в наступившей тишине. — Мы очень ценим вашу заботу. Но вопрос с жильем мы с Димой решим сами.
Она сделала ударение на последнем слове, глядя прямо на жениха.
На лице Тамары Игоревны промелькнуло удивление, быстро сменившееся ледяным холодом. Маска заботливой матушки треснула.
— То есть, ты отказываешься от нашей помощи? — процедила она. — Ты считаешь, что лучше знаешь, как вам жить?
— Я считаю, что это наша с Димой жизнь. И только нам решать, как ее строить, — отчеканила Анна.
— Ах вот как! — воскликнула Светлана, вскакивая из-за стола. — Не успела в семью войти, а уже свои порядки устанавливаешь! Мать вам добра желает, а ты нос воротишь! Да кто ты вообще такая?
— Света, сядь! — прикрикнул Дима, тоже поднимаясь. Его лицо покраснело. — Аня, ну зачем ты так… Можно же было спокойно все обсудить.
— Спокойно? — Анна горько усмехнулась. — Дима, мы «спокойно» это обсуждаем уже два месяца! И каждый раз вы с мамой и сестрой решаете все за меня! Меня никто не спрашивает, чего я хочу! Мне просто ставят ультиматум, заворачивая его в красивую обертку из «заботы»!
— Да как ты смеешь так с матерью разговаривать! — взвилась Тамара Игоревна. — В моем доме! Я жизнь на этого мальчика положила, ночей не спала, кусок лучший ему отдавала! А теперь приходит какая-то девица с гонором и будет мне указывать?
— Я вам не указываю! — голос Анны дрожал от сдерживаемого гнева. — Я просто прошу уважать наши с вашим сыном границы! Мы — взрослая, отдельная семья! Или, по-вашему, он так и останется «мальчиком», который должен жить с мамой до седых волос?
— Хватит! — рявкнул Дима. В комнате повисла звенящая тишина. Он растерянно посмотрел сначала на мать, потом на Анну. — Все, прекратите. Пожалуйста.
— Нет, Дима, я не прекращу! — Анна сделала шаг к нему. — Я хочу услышать от тебя. Прямо сейчас. Где мы будем жить после свадьбы? Здесь, с твоей мамой? Или мы снимем квартиру, как договаривались?
Он молчал, переводя затравленный взгляд с одного разгневанного женского лица на другое. Он был загнан в угол, и это было самое ненавистное для него состояние.
— Ну? — не унималась Анна. — Я жду ответа. От тебя, Дима. Не от твоей мамы.
— Анечка, ну что ты на него давишь? — снова вступила в игру Тамара Игоревна, сменив гнев на жалость. — Ты же видишь, ему тяжело. Он разрывается между матерью и любимой женщиной. Разве так поступает любящая невеста? Она должна быть мудрее, уступчивее…
— Уступчивее? — рассмеялась Анна, и в этом смехе была истерика. — То есть, я должна молча согласиться на роль прислуги в вашем доме? Позволить вам контролировать каждый наш шаг? Сломать свою жизнь, чтобы вам было спокойно? Нет уж, спасибо!
Она схватила свою сумочку со стула.
— Дима, я больше не могу в этом участвовать. Этот фарс окончен. Когда ты, наконец, решишь, с кем ты хочешь строить свою жизнь — со мной или с мамой, — тогда и позвонишь. Если позвонишь.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Стой! Куда ты? — крикнул ей в спину Дима.
— Хамка! Просто невоспитанная хамка! — донеслось шипение Тамары Игоревны. — Я так и знала, что она не пара моему мальчику!
Анна не обернулась. Она нащупала в прихожей ручку входной двери, рывком открыла ее и выскочила на лестничную клетку. За спиной хлопнула дверь. Она прислонилась к холодной стене, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Слезы градом катились по щекам. Это был не просто уход с неудачного ужина. Это был бунт. Декларация независимости, за которую, возможно, придется заплатить слишком высокую цену — отношениями с человеком, которого она, несмотря ни на что, любила.
Она сбежала вниз по лестнице, вылетела в промозглый осенний вечер и только оказавшись на улице, позволила себе разрыдаться в голос.
Прошло два дня. Два дня тишины, которые были громче любого крика. Дима не звонил. Анна ходила по своей маленькой съемной квартире как в тумане. Она перебирала в голове события того вечера, снова и снова прокручивая диалоги. Правильно ли она поступила? Не слишком ли резко? Может, стоило промолчать, стерпеть, а потом, после свадьбы, мягко настоять на своем?
Но каждый раз, задавая себе эти вопросы, она натыкалась на твердое внутреннее «нет». Она поступила правильно. Это было дело принципа. Речь шла не просто о квартире. Речь шла о ее будущем, о ее достоинстве, о праве быть личностью, а не тенью своего мужа и его властной матери. Она боролась за свою еще не созданную семью, за то, чтобы у них с Димой был свой дом, свои правила, своя жизнь.
На третий день, когда она уже почти потеряла надежду, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Дима. Бледный, с осунувшимся лицом и огромным букетом ее любимых белых роз.
Он молча протянул ей цветы. Она молча взяла.
— Можно войти? — тихо спросил он.
Анна отступила, пропуская его в квартиру. Он прошел на кухню и сел на табуретку, обхватив голову руками.
— Прости меня, — прошептал он. — Я вел себя как трус и идиот.
Анна поставила цветы в вазу и села напротив. Она ждала.
— Я говорил с ними. Вчера. Это было… ужасно, — он поднял на нее глаза, и она увидела в них такую муку, что сердце сжалось от жалости. — Мать кричала, что я предатель. Что ты меня околдовала, настроила против родной семьи. Света вторила ей, говорила, что ты просто хищница, которая хочет оттяпать у них квартиру…
— Какую квартиру? — не поняла Анна.
— Нашу. Ну, их. Она почему-то решила, что мы хотим их разменять. В общем, полный бред.
— А ты? Что говорил ты?
— Я сказал, что люблю тебя. И что мы будем жить отдельно, как и планировали. Сказал, что это наше общее решение и оно не обсуждается. Сказал, что если они не готовы принять тебя и уважать наш выбор, то им придется смириться с тем, что они будут реже меня видеть.
Он говорил, а Анна смотрела на него и видела не того маменькиного сынка, который сидел за столом три дня назад, а мужчину. Ее мужчину, который, пусть и с трудом, пусть и с боем, но сделал свой выбор.
— Мать заявила, что ее ноги не будет на нашей свадьбе. И что она лишит меня наследства.
— Мне не нужно ее наследство, Дима. Мне нужен ты.
Он встал, подошел к ней и опустился на колени, взяв ее руки в свои.
— Аня, я все понимаю. Я виноват, что дотянул до такого. Я должен был сразу обозначить границы. Но они… они моя семья. Мне было трудно. Но глядя, как ты уходишь в тот вечер, я понял, что могу потерять тебя. А это страшнее любого скандала с матерью. Я выбираю тебя. Нашу семью. Простишь меня?
Слезы снова навернулись ей на глаза, но это были уже другие слезы. Слезы облегчения и счастья.
— Да, — прошептала она. — Конечно, прощу.
Они сидели, обнявшись посреди маленькой кухни, и Анна чувствовала, что они только что выиграли свою первую, самую важную битву. Она понимала, что война еще не окончена. Тамара Игоревна не из тех, кто легко сдается. Впереди их ждет еще много испытаний. Но сейчас это было неважно. Главное, что они были вместе, и Дима был на ее стороне.
Через неделю они подали заявление в ЗАГС. Свадьбу решили делать скромную: роспись и ужин в небольшом ресторане с самыми близкими. Дима позвонил родителям, чтобы сообщить дату. Разговор был коротким и холодным. Тамара Игоревна бросила трубку. Виктор Степанович перезвонил через час, неловко поздравил и сказал, что они «постараются быть».
Анна тоже решила, что пора знакомить Диму со своими родителями. Они жили в небольшом подмосковном городке, в простом частном доме с садом. Отец всю жизнь проработал на заводе, мать — медсестрой в местной поликлинике. Это были простые, душевные люди, для которых счастье дочери было превыше всего.
Знакомство прошло на удивление тепло и легко. Родители Анны приняли Диму сразу и безоговорочно. Отец долго жал ему руку, хлопал по плечу и расспрашивал про работу. Мама суетилась у стола, подкладывая ему лучшие куски пирога и с умилением глядя на то, как он смотрит на ее дочь. Не было ни капли осуждения, ни одного неудобного вопроса про деньги или жилье. Была только искренняя радость и поддержка.
Когда они уезжали, уже поздно вечером, Дима долго молчал, а потом сказал:
— У тебя замечательные родители, Ань. Такие… настоящие. Добрые. Теперь я понимаю, в кого ты такая.
Анне было тепло и радостно от его слов. Она чувствовала, что все налаживается. Что черная полоса позади.
Она еще не знала, что главный удар ее будущая свекровь приберегла на потом. Что это затишье — лишь передышка перед новой, еще более изощренной атакой.
Через день после их поездки к родителям Анны, на телефон Димы поступил звонок. Это была его мать. Он долго слушал, его лицо становилось все мрачнее. Наконец, он положил трубку и посмотрел на Анну тяжелым, непроницаемым взглядом.
— Что случилось? — с тревогой спросила она.
Дима медленно перевел дух, словно собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду.
— Это мама… Она хочет встретиться. С тобой. Одна. Сказала, что это очень важно.
А потом он произнес фразу, которая стала началом нового витка их войны. Фразу, полную яда, презрения и плохо скрытой ненависти, которая показала Анне, что ее свекровь не остановится ни перед чем.
— Она сказала… Она сказала, что после того, как я рассказал ей про знакомство, она все поняла.
Он замолчал, подбирая слова.
— Что поняла? — не выдержала Анна.
Дима посмотрел ей прямо в глаза.
— Что твои родители совершенно невыносимы.