Продолжение. Начало этой крутой истории - здесь
Я не мог открыть глаза, веки были чем-то придавлены. Голоса не было – изо рта вырывался свистящий хрип. Горло саднило.
– Эд, ты слышишь меня? – раздался откуда-то слева шепот Лоры. – Если слышишь, то трижды чмокни губами.
Я повиновался.
– Отлично! Мы... одни сейчас, медсестру я выпроводила. Ты теперь Стас Чухланцев, тебе сорок лет. Лицо у тебя забинтовано, так как обожжено. Волосы обриты наголо.
Я хотел крикнуть, что ожоги лица лучше не бинтовать, они так быстрее заживают, но вместо этого из горла вылетел звук, напоминающий скольжение наждачной бумаги по неструганой древесине. В мозгу мелькнуло: «Чухланцев... Где я мог слышать эту фамилию?...»
– Не дергайся, – горячо зашептали ее губы мне в ухо. – Я сама тебе все разжую. У тебя зашевелились камни в печени, как мне объяснил Трунов. Позавчера вечером по ящику несколько раз твое фото показывали. Ищут тебя, Эд... То есть, Стас. За помощь в твоем задержании, между прочим, объявлено вознаграждение... Ночью у тебя случился приступ. Тебе становилось все хуже и хуже... Что оставалось делать? Лита оказалась парикмахером, остригла тебя наголо... А я... немножко ополоснула твое лицо... кипяточком...
«Кипяточком?! Почему не кислотой?»– хотел съехидничать я, но голосовые связки отказывались мне подчиняться.
«Вот так, запросто, кипяточком по рыльцу... Не мудрствуя лукаво. Цель оправдывает средства. Никаких тебе косметологов-визажистов... Обрить налысо – еще куда ни шло, но кипяток на рожу! Отчего-то вспомнился рассказ мамы о том, как ее мать, моя бабушка, находясь в немецком тылу в далеком сорок третьем, чтобы не быть изнасилованной оккупантами, плеснула себе на голову уксусную эссенцию. Полголовы – одна сплошная короста, заплыл слуховой проход, выпали волосы... Заживало все долго и мучительно. Цвет волос на выжженной половине так и не восстановился. Но самое обидное было то, что жертвоприношение не спасло от изнасилования. Фашисты побрезговали, а староста, сволочь, учуял подвох и, улучив момент, когда она была дома одна, накинулся, сграбастал бедняжку, дал волю похоти... Голову ирод накрыл подушкой, чтоб не видеть».
– Утром Дэйв привез в больницу контактные линзы, твой паспорт, осталось запечатлеть твой новый имидж и вклеить фотографию, – невозмутимо продолжала Лора, сжав мне локоть. – Если бы не ожог, тебя вычислили бы за пять минут. Он скоро заживет. Оперировал тебя какой-то Васенец... А горло у тебя болит от трубки, которую в легкие засовывали... для дыхания. Лежишь ты сейчас в послеоперационной палате. Кроме нас тут никого нет. Мне Трунов разрешил посидеть с тобой... Не нравится мне здешняя обстановка, боюсь тебя оставлять одного. Докторша одна приходила. С голубыми волосами, как у Мальвины. Понимаешь, о чем я? Давление измерила, пульс пощупала, зрачки проверила... Я ведь не знаю: может, так положено, а может... Кушать тебе пока ничего нельзя, так что потерпи.
Вскоре в кромешной темноте, окружавшей меня последнее время, забрезжил свет. Им оказался отблеск от очков Артура Марковича, моего коллеги анестезиолога.
– Ты уж извини, Филиппыч, я к тебе по настоящему имени обращаться буду... Мало тебя в детстве ремнем драли, непростительно мало. Оттого до сих пор ты повзрослеть и не можешь – то в одно дерьмо влипнешь, то в другое. Ты, Филиппыч, мазохист, вот! Это я тебе как несостоявшийся психиатр заявляю. О чисто этических моментах, заметь, помалкиваю! Ты вот на свою задницу все приключений ищешь, а мы тут за тебя пашем, как лошади на ипподроме.
– Зря вы так, Артур Маркович! – прорезался голосок Лоры. – Эд ни в чем не виноват, его преследуют...
– Де-у-ушка! – в излюбленной своей манере начал проповедь Маркович. – Вы этого продырявленного в нескольких местах господина давно ли знаете? Без году неделя? А я с ним десяток лет тяну лямку. Хм, преследуют... Меня тоже любовницы отвергнутые преследуют, ну и что? Работаю, между прочим. За этого халявщика, кстати, тоже.
– Вместо того чтобы нотации читать, сказали бы лучше, когда он сможет ходить.
Как я ни пытался увидеть Лору, мне не удавалось повернуть голову. Мешали бинты и боль в шее. Зато изрядно надоевший профиль Марковича все маячил и маячил...
Меня мучил вопрос: у кого в клинике голубые волосы, и кто, кроме Марковича и Трунова, знает о том, что я теперь не Курылев...
Коллега тем временем невозмутимо продолжал:
– Он ведь отлично нас слышит и соображает будь здоров. И говорить может, только ленится. Он вообще лентяй и халявщик!
– Спасибо за инфор...мацию, – с большим трудом прохрипел я. – Лицо горит очень, а так... Жить можно. Широко глаза только открыть не могу.
– Мы тебе чичас спички воткнем, причем в каждый... Потом их зажжем. Ты быстрехонько привыкнешь! Плюс клизму двухведерную для повышения энергетики.
– Вот оклемаюсь я, Маркович, тогда у меня берегись! – Я попробовал приподняться на локтях, но лишь слегка пошевелил головой. – Лучше скажи, кто еще, кроме вас с Труновым и Васенца, знает про меня.
– Обижаешь, – насупился Маркович. – Больше ни одна живая душа. Хотя ты этого и не заслуживаешь.
– Я тут тебя одной девице сосватал, – решил я ударить коллегу в незащищенную область. – Она скоро на операцию ляжет... Уточнить, на какую?
– Кончай пургу, Филиппыч!
– Она брюнетка, с веснушками и слегка картавит, – продолжал я наступление.
– Ладно, покалякали и хватит, – решил свернуть разговор Маркович. – Мне же работать пора, а у тебя, как я погляжу, классная сиделка.
– Который час? – спросил я у Лоры, едва за коллегой закрылась дверь. – И какое число сегодня?
– Десять утра, пятница, двадцать пятое мая, – Лора села на место, где только что сидел Маркович. Теперь я мог рассмотреть ее лицо. Мне показалось, Лора осунулась, между бровями пролегла чуть заметная морщинка. – После операции ты проспал более суток. Доктора считают, сказалось утомление последних дней.
– Что ты говорила вчера про подозрительную врачиху? Ну, когда я без сознания был.
– Ты слышал?! – всплеснула руками Лора. – Вот это да! Я и не надеялась, если честно. У нее, как у Мальвины, голубые волосы, представляяешь?! То пульс щупала твой, то давление измеряла. Я уж потом взбесилась: отдыхать, говорю, надо доктору.
– Уколов никаких не делала?
– Собиралась вводить какой-то витамин, но я не позволила. Странная какая-то она.
В коридоре зашаркали шлепанцы заведующего. Никто в клинике больше так не ходил.
– Ну, Джеймс Бонд, как танкетка? Не отваливается?
– Это уж как пришили, доктор.
Трунов рассмеялся.
– Значит, так. – Облокотившись одной рукой о спинку моей кровати, другую сунув в карман халата, он извлек оттуда... – Вот он, твой изумруд, Филиппыч! Во сколько каратов оценишь? – С этими словами он поднес к моим глазам крохотный зеленоватый камушек. Угораздило же его зашевелиться у меня в желчном пузыре, да еще в такой момент!
– Да пропади он пропадом! – выругался я. – Выбрось куда-нибудь.
– Обычно их с руками отрывают, – растерянно произнес он. – У тебя же все не как у людей.
– Ты лучше скажи мне: не появилась ли в нашей клинике за время моего отсутствия врачиха с голубыми волосами. Или, может, из наших кто-нибудь перекрасился?
– Ты чего, Филиппыч?! – обалдел Трунов. – Ты, блин, прямо как не свой. Какие волосы? Приснилось? Тоже мне: Мальвину нашел!
– Лады, Олег, проехали... – Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на Трунова. – Спасибо тебе за все.
– Ты завязывай сопли-то жевать! – подмигнул он. – А ну вставай! Ходить давно пора. Нечего разлеживаться! Пролежни пойдут.
– Б-боязно как-то, – усомнился я в своих силах.
– Боязно бывает, – произнес он шепотом, чтобы стоявшая у окна Лора не слышала, – без презерватива первый раз: залететь можно капитально. – И вдруг как рявкнул: – А ну встать! Без фокусов!
Первый мой шаг отозвался болью в животе и небольшим головокружением. Второй и третий я перенес намного лучше.
– Ну, теперь вижу: мужик, – похлопал меня по плечу коллега. – Молоток, Филиппыч!
Шатаясь, я подошел к небольшому зеркалу. Сразу почему-то вспомнился роман Г.Уэллса «Человек-невидимка». Там, чтобы быть видимым, главный герой тоже голову себе забинтовывал, оставляя щели для глаз, ноздрей и рта.
– Как тебе Стас Чухланцев? – поинтересовалась Лора.
– Можно Стасу Чу... Чухланцеву повязку с рожи снять?
– Попытайся, – ухмыльнулся Трунов. – Может, что-то и получится.
– Ты отдаешь, Анатолич, себе отчет в том, – осторожно разматывая бинт, бормотал я, – кого приютил у себя в отделении? Особо опасного преступника!
– Отдаю, хотя не могу представить, что ты мог такое натворить. Ты в отделении самым тихим был.
– Тебе лучше не знать подробностей.
У меня в буквальном смысле тряслись поджилки и ручьями стекал пот. Но я решил, что пока свою новую физию не увижу, в кровать не вернусь.
Раньше у меня угловатое кареглазое лицо сочеталось с пышной шевелюрой. Увиденное мною в зеркале являло собой полную противоположность: красная опухшая морда с бесцветными глазами, множеством царапин и синяков на выбритом до зеркального блеска черепе.
– В гроб краше кладут, – невольно вырвалось у меня.
– Тебе что, Чухланцев, – съехидничала Лора, бережно касаясь моих многострадальных щек, – завтра под венец?
– Почему я не очнулся, когда ты меня... кипятком?
– Ты очнулся, вскочил, как и подобает ошпаренному... Но у тебя в тот момент был приступ, ты находился без сознания. К тому же тебя нашпиговали обезболивающими.
– Изверги! – диагностировал я, кряхтя, опуская свое многострадальное тело на функциональную кровать. – Только питаться я буду в столовой. На общих, так сказать, основаниях. Чтобы никаких там персональных диет!
– Разумеется, – обернувшись уже в дверях, согласился Трунов. – Невелика шишка, чтоб персоналку-то назначать!
Зацепило? Подписывайтесь на канал, делитесь с друзьями.
Продолжение - здесь