Сначала был звонок. Номер незнакомый, городской. Я тогда уже месяц сидел без работы, перебиваясь какими-то мелкими халтурами, которые и деньгами-то назвать стыдно. Поэтому, когда хриплый, прокуренный голос в трубке без предисловий спросил, готов ли я взяться за перегон, и назвал сумму, я даже не стал думать. Сумма была хорошей. Слишком хорошей для простого рейса. В этом был первый звонок, который я проигнорировал.
— Что гнать? — спросил я, пытаясь, чтобы голос не дрожал от жадности.
— Кран. Старый. С объекта на объект.
— Документы?
— Документов нет, — в голосе не было ни извинения, ни угрозы. Просто констатация факта. — Поэтому и деньги такие. Маршрут дам, он в стороне от постов. Поедешь ночью. Вопросы есть?
Вопросов была тысяча. Кто, откуда, почему без документов, что за кран, что за объекты. Но я понимал, что любой из них будет последним в этом разговоре.
— Вопросов нет, — сказал я. — Куда и когда?
Голос продиктовал адрес промзоны на окраине города, куда даже автобусы не ходили, и сказал быть там завтра, к шести вечера. Потом в трубке запищали короткие гудки.
Весь следующий день я провел в каком-то тумане. Часть меня кричала, что это чистое безумие, подстава, что в лучшем случае я потеряю время, в худшем — свободу или жизнь. Но другая часть, та, что помнила о долгах и пустом холодильнике, уже считала деньги. Она и победила.
К шести я был на месте. Осень в этом году пришла рано, притащив с собой холодные, затяжные дожди. Промзона встретила меня разбитым асфальтом и скелетами бетонных корпусов с пустыми глазницами окон. Ветер гулял в ржавых конструкциях, извлекая из них тоскливый, протяжный вой. Пахло мокрым бетоном, мазутом и какой-то безнадёжной гнилью. Ни одной живой души, ни одной горящей лампочки. Место, где всё уже закончилось.
Я заглушил свою старенькую «девятку» у развалин проходной и стал ждать. Дождь барабанил по крыше, смывая остатки моей решимости. Я уже почти решил, что это чья-то злая шутка, и собрался уезжать, когда из тени одного из ангаров отделилась фигура. Человек был одет в тёмную рабочую куртку с поднятым воротником, лицо почти скрыто в тени. Он подошел к машине, и я опустил стекло.
— Сергей? — голос был тот же, что и в телефоне.
— Я.
— Пошли.
Он не стал дожидаться ответа и пошёл вглубь территории. Я запер машину и поспешил за ним. Мы молча шли по лужам, между брошенными станками и горами строительного мусора. Мой проводник не оборачивался. Наконец, мы зашли за огромный, полуразрушенный цех. Там он стоял.
Кран.
Это был старый «Ивановец» на шасси МАЗ-5337, из тех, что уже почти не встретишь на дорогах. Когда-то он был оранжевым, но теперь цвет угадывался лишь местами. В основном же он был покрыт слоями грязи, ржавыми потёками и лишаями облупившейся краски. Огромный, громоздкий, он казался доисторическим животным, застрявшим в этой бетонной трясине. Его стрела была сложена и уложена вдоль платформы, массивный крюк с блоками зафиксирован цепями. Он выглядел абсолютно мёртвым.
— Вот, — кивнул мужик на машину. — Тысяча двести километров на север. Вот карта, тут объездные пути. Вот деньги.
Он протянул мне толстый, туго свёрнутый конверт и карту. Я взял. Деньги приятно оттягивали руку.
— Заведётся? — спросил я, глядя на этого монстра.
— Заведётся. Ключи в замке. Бак почти полный, на полпути есть круглосуточная заправка, на карте отмечена. Главное — езжай ночью. Чтобы меньше глаз было. И телефон свой выключи. От греха подальше.
Он развернулся и пошёл обратно, не прощаясь. Через минуту его фигура растворилась в сумерках. Я остался один на один с этим ржавым чудовищем и шумом дождя.
Положив конверт во внутренний карман куртки, я подошел к кабине. Дверь открылась с протяжным, мучительным скрипом. Внутри пахло так, как может пахнуть только в старой рабочей машине: смесь солярки, табачного дыма, въевшегося в обивку пота и ещё чего-то. Чего-то кислого, затхлого, как запах слежавшихся в подвале тряпок. Я сел на продавленное сиденье, чувствуя под собой лопнувшие пружины.
Ключ действительно был в замке. Я повернул его. Панель приборов не загорелась. Ни одна лампочка. Я выругался, думая, что аккумулятор сдох, но всё же повернул ключ дальше. Раздался оглушительный скрежет, потом тяжёлый, нехотящий вздох, и вдруг дизель взревел, заполнив кабину вибрацией и сизым дымом. Мотор работал. Грубо, неровно, с какими-то металлическими призвуками, но работал.
Я включил фары. Два тусклых жёлтых луча вырвали из темноты кусок стены напротив, покрытой мокрыми разводами. Я выжал сцепление, которое поддалось с усилием, будто я вдавливал его в застывший цемент, и с хрустом воткнул первую передачу. Машина тронулась, медленно, как ледник, выбираясь из своего логова.
Выезжая из промзоны на дорогу, я всё же не выдержал и включил телефон, чтобы позвонить жене, сказать, что взял работу, уеду на пару дней. Но на экране не было сети. Ни одной палочки. Странно, в городе связь всегда была отличной. Пожав плечами, я выключил аппарат и убрал его в бардачок, как и велел заказчик. Впереди лежала тёмная лента шоссе, уходящая в ночь. Рев мотора поглощал все остальные звуки. Я ехал.
Первые два часа прошли в тупой, монотонной рутине. Дождь то усиливался, то почти прекращался, оставляя на лобовом стекле грязные разводы, с которыми едва справлялись старые «дворники». Они двигались со скрипом, будто каждый взмах был для них последним. Дорога была пуста. Лишь изредка навстречу проносился другой дальнобойщик, ослепляя на секунду и снова растворяясь в темноте.
Я думал о деньгах. О том, как отдам долг, как купим дочке новую куртку на зиму, как сможем продержаться ещё пару месяцев, пока я не найду нормальную, постоянную работу. Эти мысли грели, помогали не обращать внимания на неудобное сиденье, на холод, который почему-то пробирал до костей, несмотря на работающую на полную мощность печку.
Где-то на третьем часу пути я впервые это услышал. Это был негромкий, но отчётливый металлический скрежет. Он раздался откуда-то сзади, со стороны платформы. Будто кто-то провёл куском железа по металлу. Я сбавил скорость, вслушиваясь. Тишина. Только ровный гул дизеля. Наверное, показалось. Старый кран, что-то где-то трётся, разболталось. Обычное дело. Я снова набрал скорость.
Через полчаса звук повторился. Теперь громче, отчётливее. Скрежет. И сразу за ним — глухой удар, будто что-то тяжёлое сместилось и ударилось о борт. Я нахмурился. Цепи, которыми был закреплён крюк, могли ослабнуть. Если он сорвётся на ходу, беды не миновать.
Я съехал на обочину, выключив двигатель. Тишина обрушилась на меня, оглушая после долгого гула. Я вышел из кабины. Холодный ветер тут же пробрался под куртку. Я обошёл машину, дёргая и проверяя крепления. Цепи были натянуты как струны, крюк сидел в своём ложе мёртво. Я подёргал стрелу — ни малейшего люфта. Всё было в порядке. Ничего не болталось, ничего не могло издавать такой звук.
«Старый хлам, — подумал я, возвращаясь в кабину. — Просто скрипит на ухабах». Я снова завёл мотор и поехал дальше, стараясь не прислушиваться.
Но теперь я заметил другую странность. Левое боковое зеркало. Оно постоянно мутнело, покрываясь какой-то жирной, маслянистой плёнкой. Правое было чистым, а левое — будто кто-то дышал на него изнутри. Я несколько раз останавливался, протирал его тряпкой. Плёнка исчезала, но через десять-пятнадцать минут появлялась снова. Это раздражало. И пугало, хоть я и не хотел себе в этом признаваться.
Взгляд мой всё чаще цеплялся за это зеркало. И в какой-то момент, бросив на него мимолётный взгляд, я замер. Мне показалось, или тень от стрелы крана, отражавшаяся в зеркале, на долю секунды изогнулась, пошевелилась сама по себе? Я резко повернул голову назад — стрела была неподвижна, её тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне чуть посветлевшего ночного неба.
Я потряс головой. Усталость. Просто усталость и нервы. Тысяча двести километров за рулём этого гроба — кто угодно начнёт видеть чертей. Нужно отдохнуть и выпить кофе. Как раз на карте была отмечена заправка с круглосуточным кафе. Судя по указателям, до неё оставалось километров тридцать.
Эти тридцать километров тянулись вечность. Я вцепился в руль, глядя прямо перед собой, стараясь не смотреть в проклятое левое зеркало. Но боковым зрением я видел, я чувствовал какое-то шевеление там, в отражении. Словно огромный тёмный червь ворочался на платформе за моей спиной. Холод в кабине стал невыносимым. Он шёл не от окон, не от щелей в двери. Он шёл сзади, от металлической перегородки, отделявшей меня от крановой установки. Ледяное, могильное дыхание. У меня заныл затылок, словно к нему приложили кусок льда.
Наконец впереди показались огни заправки. Это было убогое, одинокое строение посреди тёмного поля. Я свернул к нему с чувством неимоверного облегчения, будто доплыл до спасительного острова. Я припарковал кран в стороне от колонок, заглушил мотор и почти вывалился из кабины. Ноги дрожали.
Кафе было пустым и неуютным. За стойкой сидела сонная женщина с лицом, не выражавшим ничего, кроме бесконечной усталости. Я заказал двойной эспрессо и самый большой хот-дог, какой у них был. Пока ждал, отошёл в туалет и плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале на меня смотрел бледный, измученный человек с красными глазами. «Соберись, — сказал я своему отражению. — Это просто старая железяка. Просто работа».
Кофе был отвратительным, но горячим. Он обжигал и приводил в чувство. Хот-дог оказался почти несъедобным, но я заставил себя проглотить его. Нужно было подкрепиться. Сидя за липким столиком, глядя в окно на своего ржавого монстра, я чувствовал себя почти нормально. Вот он стоит под фонарём, обычный старый кран. Никакой мистики.
Я просидел в кафе почти час, оттягивая момент возвращения в холодную кабину. Но время шло. Нужно было ехать.
Перед тем как сесть за руль, я решил ещё раз всё проверить. Просто для самоуспокоения. Я снова обошёл машину, пиная колёса, дёргая цепи. Всё было по-прежнему. Потом мой взгляд упал на лебёдку. С неё свисал толстый стальной трос. И я заметил то, чего раньше не видел. По тросу стекали тёмные, почти чёрные капли. Они падали на платформу, образуя маленькую маслянистую лужицу.
Я подошёл ближе. Это было не машинное масло. Оно было гуще, и от него исходил слабый, но тошнотворный запах. Запах сырой земли, тины и чего-то прелого, разлагающегося. Я протянул руку и осторожно коснулся пальцем троса.
Он был ледяным. Не просто холодным от ночной сырости, а мертвенно, неестественно ледяным. Как металл, пролежавший зиму в глубоком подвале. Я отдёрнул руку, словно обжёгшись. На пальце остался мазок этой чёрной, вонючей жижи. Я брезгливо вытер палец о штаны, и только тогда понял, что весь страх, вся паранойя последних часов вернулись с новой силой. Это было не в моей голове. Это было реально. Что-то было не так с этой машиной. Что-то жило в ней.
Я стоял посреди освещённой площадки и чувствовал себя как никогда одиноким. Мысль бросить всё к чертям, сесть в попутку и уехать промелькнула в голове. Но я отогнал её. Я уже проехал почти половину пути. Деньги лежали в кармане. Нельзя сдаваться из-за каких-то скрипов и потёков. Нужно просто доехать, сдать этот проклятый кран и забыть о нём навсегда.
Я заставил себя сесть в кабину. Запах сырости и гнили теперь чувствовался и здесь. Я завёл двигатель и выехал обратно на трассу.
Ночь становилась глубже и темнее. Дорога пошла через лес. Огромные ели стояли по обеим сторонам шоссе, как молчаливые стражи. Их тёмные ветви сплетались над головой, превращая дорогу в чёрный тоннель. Фары выхватывали из темноты только небольшой кусок асфальта впереди. Стало совсем жутко.
Я включил радио. После долгого шипения и треска удалось поймать какую-то станцию. Играла старая, заезженная попса. Но даже эта дурацкая музыка была лучше, чем давящая тишина, нарушаемая только рёвом мотора.
Я старался сосредоточиться на песнях, на дороге, на чём угодно, лишь бы не думать о том, что за спиной. Но оно не давало о себе забыть. Теперь мне казалось, что машина живёт своей жизнью. На ровном месте её вдруг поводило в сторону, словно от сильного порыва ветра, хотя деревья стояли неподвижно. Иногда она сама по себе сбрасывала скорость, и мне приходилось сильнее давить на газ, чувствуя, как двигатель работает с натугой, будто тащит в гору. А потом так же внезапно шла легче.
Мне начало казаться, что оно играет со мной.
Вдруг из темноты справа, прямо под колёса, метнулась огромная тень. Собака. Или волк. Я ударил по тормозам со всей силы. Машину занесло, тяжёлый зад начало тащить в сторону. Я вцепился в руль, выравнивая её. Кран сопротивлялся, он не хотел останавливаться, я чувствовал его инертную, живую массу, которая толкала меня вперёд. Наконец он замер, встав поперёк дороги.
Я выскочил из кабины. Сердце колотилось где-то в горле. На асфальте никого не было. Ни тела, ни крови. Я посветил телефоном (он всё равно не ловил сеть, так что годился лишь как фонарик) на обочину. Пусто. Может, успел отскочить?
И тут я увидел это. На том месте, где должна была быть сбитая собака, на асфальте темнело мокрое пятно. Та самая чёрная, маслянистая жижа. Она медленно растекалась по дороге, поблёскивая в свете фонаря.
Я оцепенел. Оно не просто сидело в машине. Оно могло действовать снаружи. Оно выманило это животное на дорогу. Зачем? Чтобы я разбился?
Холодный пот прошиб меня. Я бросился обратно в кабину. Нужно было убираться отсюда как можно скорее.
Теперь я ехал, не разбирая дороги. Я гнал этого монстра так, как он, наверное, никогда в своей жизни не ездил. Двигатель ревел на пределе, казалось, вот-вот выпрыгнет из-под капота. Лес кончился, снова пошли поля, тонущие в ночном тумане.
Усталость навалилась внезапно и с чудовищной силой. Глаза начали слипаться, голова стала тяжёлой, как чугун. Я тряс головой, щипал себя, но сон, липкий и неотвратимый, окутывал меня. Это было неестественно. Это не было обычной усталостью. Это оно вытягивало из меня силы. Оно хотело, чтобы я уснул за рулём.
Я открыл окно, и ледяной ветер ударил в лицо. Это немного помогло. Я боролся. Я знал, что если закрою глаза хоть на секунду, это будет конец. Я пел песни, ругался вслух, бил себя по щекам.
В очередной раз, когда я чуть не отключился, машина резко вильнула влево, прямо на встречную полосу, к кювету. Я из последних сил крутанул руль вправо. Колёса заскрипели, кран выровнялся. Я был весь в холодном поту.
Я больше не мог. Нужно было остановиться. Просто остановиться и переждать до утра. Плевать на инструкции, плевать на всё.
Я съехал на обочину и заглушил мотор. Вытащил ключ из замка зажигания, словно это могло что-то изменить. И тут же об этом пожалел.
Пока работал двигатель, его рёв и вибрация создавали иллюзию жизни. Теперь же наступила абсолютная, мёртвая тишина. Я сидел в железной коробке посреди ночного поля и слышал только, как стучит кровь у меня в висках. И я чувствовал. Чувствовал его присутствие за спиной. Оно было здесь. Оно ждало.
Прошла минута. Две. Десять. Ничего не происходило. Я сидел, не шевелясь, боясь издать хоть звук. Может, я всё выдумал? Может, это просто нервное истощение?
Я медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел в левое зеркало. Оно было чистым. В нём отражалась тёмная громада крана и часть пустынной дороги позади. Ничего необычного.
И вдруг, в этой мёртвой тишине, раздался щелчок. Громкий, отчётливый. Он донёсся со стороны лебёдки. Я замер, не дыша.
Потом ещё один. И ещё. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Будто кто-то или что-то перебирало детали механизма.
Я не выдержал. Ужас, который был сильнее инстинкта самосохранения, заставил меня действовать. Я распахнул дверь и вывалился наружу. Нужно было бежать. Просто бежать от этой машины куда глаза глядят.
Я сделал несколько шагов и понял, что двигатель заглох не сам. Он не просто заглох. Он умер. Внезапно, на полном ходу, раздался лязг, скрежет, и всё стихло. Будто внутри что-то оборвалось и заклинило весь механизм. Я попробовал завести его снова — бесполезно. Стартер даже не щёлкал. Полная тишина.
Я стоял на обочине. Воздух был холодным и влажным. Пахло мокрой травой и землёй. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ни одного огонька. Ни одной машины на шоссе. Только я, мёртвый кран и эта непроглядная, всепоглощающая тьма.
Я достал телефон, снова включил его. Сети не было. Я проклинал себя за то, что согласился на эту работу. За свою жадность. За свою глупость.
Нужно было что-то делать. Ждать до утра? Здесь, рядом с этим? Нет. Я решил идти пешком. Рано или поздно я дойду до какой-нибудь деревни или меня подберёт машина.
Я сделал шаг, чтобы пойти прочь, и в этот момент за спиной раздался звук, от которого у меня остановилось сердце.
Громкий, протяжный, мучительный скрип ржавого металла.
Я обернулся.
Стрела крана. Она двигалась. Медленно, очень медленно, она приподнималась, отрываясь от своего ложа. Без работающей гидравлики. Без работающего двигателя. Сама по себе. В полной, звенящей тишине.
Я смотрел, парализованный ужасом, как тёмный силуэт поднимается в ночное небо. А потом так же медленно начала опускаться лебёдка. Массивный крюк, раскачиваясь, пополз вниз. Прямо на меня.
Это был конец. Я понял это с абсолютной, холодной ясностью. Я развернулся и побежал.
Но я не смотрел под ноги. В панике я споткнулся о что-то твёрдое и рухнул лицом вниз, в холодную, вязкую грязь у обочины. Это была глубокая лужа, наполненная дождевой водой и той самой чёрной, маслянистой жижей, которая капала с машины. Я попытался встать, но руки и ноги скользили в грязи.
Сзади раздался глухой удар. Крюк с грохотом врезался в асфальт там, где я только что стоял. Он промахнулся. На секунду в душе вспыхнула надежда.
И тут же погасла.
Я услышал быстрый, шуршащий звук. Будто кто-то стремительно разматывал верёвку. Я обернулся, барахтаясь в луже.
Тонкий стальной трос лебёдки, чёрный и блестящий от маслянистой смазки, соскользнул с барабана и, извиваясь по земле, как живая змея, полз ко мне. Он двигался быстро, целенаправленно.
Я закричал, пытаясь отползти. Но было поздно.
Холодный металл обвился вокруг моей лодыжки. Хватка была стальной, нечеловечески сильной. Трос натянулся.
Машина, мёртвая, с выключенным двигателем, начала медленно, с неотвратимой силой, втягивать меня к себе.
Я цеплялся пальцами за землю, за скользкую траву, но всё было бесполезно. Меня тащило по грязи, по острому гравию. Боль от ссадин смешивалась с ледяным ужасом. Я кричал, но крик тонул в безразличной тишине ночного поля.
Меня подтащило к самому шасси. Я видел прямо перед собой огромное колесо, ржавые детали подвески. Машина втягивала меня под себя, в темноту, в своё грязное, вонючее чрево.
Последнее, что я увидел, было моё собственное отражение. В маслянистой, чёрной луже подо мной. Искажённое ужасом лицо. Широко открытые глаза, в которых застыл беззвучный крик.
Потом тьма сомкнулась надо мной. Раздался глухой, влажный звук, и всё кончилось.
На пустой ночной дороге, под низким, облачным небом, воцарилась тишина.
Эта история — о том, как обыденность может скрывать в себе первобытный ужас. А вам приходилось сталкиваться на ночной дороге с чем-то необъяснимым, от чего кровь стыла в жилах? Что бы вы сделали на месте героя: бросили всё и сбежали или попытались бы довести дело до конца? Поделитесь своими мыслями в комментариях.
#мистика #страшныеистории #дальнобойщики #необъяснимое