Часы в холле пробили три раза, но звук утонул в густом, как молоко, тумане, обволакивающем дом со всех сторон. Он лежал в саду, цеплялся за ветви яблонь, стекал по черепичной крыше, просачивался в щели окон, делая мир за стеклом зыбким и ненастоящим. Ветер, казалось, обходил это место стороной, словно и он чувствовал, что здесь лучше не задерживаться. Лишь редкие, сухие хлопки ставен нарушали вязкую тишину, напоминая о том, что дом ещё живёт, дышит.
Мария сидела у камина, сжимая в руках чашку остывшего чая, пальцы её слегка дрожали от холода или ожидания. Она не сводила взгляда с двери, будто могла силой мысли приблизить момент. Она знала, что он придёт сегодня.
Не потому, что кто-то обещал. Не потому, что были письма или звонки. Она просто знала — так же, как знаешь, что снег выпадет ночью, если воздух стал прозрачным, звёзды слишком яркие, а тишина вокруг слишком плотная.
Дом был старый, и в нём всегда что-то скрипело — половицы, балки, подоконники. Но сегодня эти звуки были другими: глухими, тянущимися, словно кто-то осторожно ступал по мокрой земле прямо за стенами, иногда замирая, чтобы прислушаться. Мария пыталась убедить себя, что это игра воображения, но каждый новый скрип был шагом ближе к тому, чего она ждала и боялась одновременно.
Три года назад этот дом был полон людей. Здесь смеялись, спорили, хлопали дверями, кто-то всегда ставил чайник, и пар из носика свистел, перебивая радио, которое кто-то крутил слишком громко. Запах свежей выпечки и табачного дыма тянулся по коридорам, в саду хлопали мячом, а на кухне кто-то вечно ронял ложки. Потом все разъехались, кто-то ушёл, кто-то — умер. И тишина заполнила каждую комнату, впиталась в стены, в пол, в старые фотографии на стенах. Осталась только она. И воспоминания, от которых некуда было деться, какими бы тяжёлыми или тёплыми они ни были.
Мария закрыла глаза и снова услышала тот голос. Глухой, с лёгкой хрипотцой, будто доносился издалека. Он говорил ей тогда: "Я вернусь. Но не жди меня днём". Она спросила — почему не днём? Он чуть наклонил голову, улыбнулся уголком губ и сказал: "Потому что днём меня здесь не будет".
Стук. Один, короткий, словно кто-то проверял, дома ли она. Потом второй — чуть громче, настойчивее. И снова тишина, в которой отчётливо слышалось собственное сердце. Мария поднялась, поставила чашку на каминную полку, задержала взгляд на остывших углях, и медленно пошла к двери. Каждый шаг по скрипучим половицам отдавался в груди. Ручка была холодной, как лёд, и слегка влажной — будто к ней уже прикасались. Она с усилием повернула её.
На пороге стоял мужчина. В сером плаще, с каплями воды на плечах, словно он только что прошёл сквозь затяжной дождь или туман. Лица почти не было видно под широкими полями шляпы, но из-под тени выделялись губы — бледные, чуть тронутые синевой, без улыбки.
— Ты пришёл, — сказала Мария, и голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала.
Он кивнул и шагнул внутрь. Не снимая шляпы, не вытирая обувь, как будто приносил с собой чужой холод. Его присутствие заполнило комнату так, будто стены подались назад, а воздух стал плотнее.
— Я знал, что ты будешь ждать, — произнёс он, тихо, но так, что каждое слово будто впиталось в воздух. — Ты всегда ждёшь.
Мария не ответила. Её взгляд упал на его руки — длинные, тонкие, с бледной кожей, как у тех, кто слишком долго не видел солнца. Пальцы были неподвижны, но в их неподвижности было что-то тревожащее, словно они помнили, как держали её за плечи так крепко, что потом неделями оставались синяки, тёмные и горячие на ощупь.
— Зачем ты здесь? — наконец спросила она, чувствуя, что голос предательски дрогнул.
— Ты сама знаешь.
Он сделал шаг вперёд, и доски пола глухо откликнулись под его тяжестью. Камин вспыхнул сильнее, хотя она не подбрасывала дров. По стенам поползли тени, и Марии показалось, будто за их спинами тихо, почти неслышно, ходили люди.
— Я думала, у меня будет ещё время, — тихо сказала Мария, стараясь не отводить взгляд.
— Его никогда не бывает достаточно, — ответил он, и в этих словах не было ни упрёка, ни утешения — только факт.
Они сидели у камина долго, и пламя, лениво колыхаясь, отражалось в его неподвижных глазах. Он рассказывал о местах, где нет света, но всегда слышен плеск воды, и этот звук, по его словам, успокаивает сильнее любой тишины. О людях, которых он забрал, и о тех, кто ушёл сам, словно чувствуя его приближение. Иногда он замолкал, и тогда в паузах Мария слышала, как потрескивают поленья, и как за стенами дома ветер перекатывает невидимые волны в тумане.
Его голос был мягким, без угрозы, и Мария ловила себя на том, что не боится. Даже наоборот — в его словах было что-то притягательное, от чего хотелось дослушать до конца, как слушают историю, зная, что финал неизбежен.
— Ты готова? — спросил он, чуть наклонившись вперёд.
Мария оглядела комнату. Чашка на каминной полке, старое кресло с продавленной подушкой, фотография в серебряной рамке, потускневшей от времени. Всё это осталось таким же, как и три года назад, будто время в доме остановилось. Только она изменилась.
— Да, — сказала она, и голос прозвучал удивительно ровно.
Он поднялся, протянул ей руку. Она взяла её. Лёд. Но не обжигал, а скорее убаюкивал, словно обещая, что страх можно оставить здесь, у камина.
Когда утром в деревне заметили, что в доме нет дыма из трубы, соседи решили, что Мария уехала. Дверь была заперта, ключа не нашли, а окна, как и накануне, были плотно зашторены. Тишина внутри казалась особенно глухой. В камине догорели последние угли, тонкая полоска пепла ещё хранила слабое тепло.
Только на столе стояли две чашки — одна пустая, с отпечатком губ на краю, другая — наполовину наполненная, и от неё всё ещё поднимался лёгкий, почти невидимый пар.