Мороз трещал за окнами приёмного отделения так, будто злился на весь мир за то, что его забыли. Болезненно-мерцающий свет люминесцентных ламп, запах нашатыря и старого кафеля. Было 3:12. В такую пору даже смерть отступает на пару шагов — слишком лень разгуливать по сугробам.
Фельдшер Надя сидела на краю своего стула, зажав в руках кружку с уже остывшим кофе. В глазах — тень усталости и тревожное ожидание. День был тяжёлый: две гипертонии, один инсульт, пьяная драка с ножевым ранением и бабушка с гангреной, которая не хотела никого слушать, кроме радио «Шансон».
Тишина лопнула вместе со звуком лязгающей двери. В приёмную ввалился мужчина, от которого пахло дорогим виски, псевдо-мужеством и клубной гарью. За ним — два спутника, не менее разгорячённые. На нём — дублёнка нараспашку, толстые цепи на шее, и улыбка, от которой хотелось выйти в окно.
— Ну чё, медики, спасайте вашего пациента, — криво ухмыльнулся он, треплюсь за живот, мол, колет.
— Фамилия, имя? — устало спросила Надя.
— Не парься, крошка. Пиши «папочка».
Он расхохотался, плюнул на пол и закинул ноги на подоконник.
— Ты что, совсем? — прошептала она сквозь зубы. — Тут больница. Не притон.
— Расслабься. Я тут тебе шоу устрою.
На посту медсестра Лариса уже искала глазами кнопку вызова.
— Хватит. Надо звать Женю. Он дежурный хирург, — сказала она.
— Женя? Этот шкаф с лицом философа? — Надя невольно усмехнулась. — Его после операции только в адреналине разбудишь.
Доктор Евгений Сергеевич Воронов, 29 лет, в это время лежал на кушетке, похожий на огромный спящий булыжник. Его форма была измазана кровью — не своей, пациентской. Дежурство он начал с двух аппендэктомий, потом была прободная язва, потом попытка спасти мужчину, которого переехал трактор. Удалось.
Он спал с таким видом, будто если его разбудить — он встанет и сломает кому-то жизнь.
Телефон взорвался звуком, как петарда в тишине. Женя подскочил, словно его воткнули в розетку. Полусонным голосом буркнул:
— Чего там?
— Срочно в приёмное. Хулиган. Живот.
— Понял, — хрипло ответил он и, накинув халат, потянул с вешалки то, что считал нужным: тонометр… и что-то ещё.
Он влетел в приёмную, как снежный ураган. Глаза красные от недосыпа, взгляд тяжёлый, но ясный.
— Где?
— Вот он, — кивнула Надя в сторону хама, который в этот момент делал селфи на фоне щита с указателем "Рентген".
Женя встал напротив пациента.
— Что беспокоит? — голос глухой, спокойный, как раскат грома.
Мужчина обернулся. Улыбка застыла.
— Эээ... да вроде... ничего.
— Уверены? — Женя шагнул ближе. На его шее болталась цепь — огромная, с образом святого.
Но под цепью... висел кипятильник. Старый, советский, с отгрызенной ручкой.
— Всё прошло. Наверное, воздух. Извините за беспокойство, — прохрипел браток.
Он застегнул дублёнку, поправил цепь и, не глядя никому в глаза, пошёл к выходу.
— До свидания… — пробормотал.
— Счастливо, — сказал Женя и кивнул.
Когда дверь закрылась, в отделении повисло молчание. А потом раздался такой хохот, что вздрогнули стены.
— Женя… кипятильник? Серьёзно?! — Надя не могла отдышаться.
— Это тонометр. Был. Просто... с проводом что-то не то.
— Гроза района с кипятильником на шее, — хихикала Лариса.
— Ну, видимо, поверил, что это дефибриллятор. Или крючок на случай осложнений, — фыркнул Женя.