Лаврентий Петрович помнил тот день, как вспышку тишины. Книга с белыми страницами, найденная в подвале старого дома, лежала у него на коленях. Он думал о дочери Ане, исчезнувшей двадцать лет назад, как страница под его пальцами начала темнеть. Не чернилами, а поглощая саму себя, превращаясь в зияющую дыру холодной, беззвучной пустоты. Его судьба – не запись. Его судьба – Ничто. Стирание. Как Аня!
Страх сменился отчаянием, а отчаяние – дерзким бунтом. Лаврентий Петрович стал провоцировать безмолвного арбитра своей судьбы. Переходил дорогу перед мчащимся грузовиком, глядя на мерцающие серым страницы. Пил забытое зелье из самогонного аппарата 1972 года, наблюдая, как проступают и гаснут алые капли. Кричал в ночи на краю обрыва: «Возьми, как Аню взяла!» Книга лишь леденела в руках. Он понял страшное: она фиксирует свершившееся, а не намерение. Чтобы вызвать Пустоту, нужно Непоправимое.
Глухой осенней ночью, под вой ветра в трубах, он стоял в коридоре – там, где в последний раз видел Аню в синем платье. Керосин лился на стены с жадным шорохом. Книга лежала на кухонном столе, раскрытая на чистой странице. Чирк спичкой. Огонь взметнулся с жадным гудением, пожирая память и боль. Лаврентий стоял в дыму, глаза прикованы к книге. Пламя лизало ножки стула… и страница загорелась. Но не сгорела. Сквозь жар проступили буквы, будто выжженные молнией:
Кровь на руках не твоя.
Ты не виноват.
ОНА ЖИВА.
Ищи не там, где потерял.
Ищи в зеркале Бездны.
Прости себя... прежде чем найдешь меня.
В дыму мелькнуло лицо – не юной Ани, а взрослой, измученной, но живой. Ее палец будто коснулся почерневшего стекла горящего окна. Дом рушился. Балка грохнулась рядом, осыпая искрами. Книга вспыхнула ослепительным светом и упала в пепел. На коленях среди тлеющих углей, Лаврентий поднял ее – обугленный переплет с трещиной в форме слезы. Она не сгорела. Пустота отступила. Остались лишь слова, выжженные в памяти: «Ищи в зеркале Бездны».
«Зеркало…» – хрипло прошептал он, вглядываясь в почерневшую, мерцающую бархатом страницу. В ней плыли отражения: его изможденное лицо в саже; перевернутый, целый дом с качающимся вниз головой креслом; и в самой глубине – она. Аня. Настоящая. Сидела на перевернутом крыльце того же дома, в сером платье. Рядом – белая книга-близнец. Она смотрела в сторону, пальцы чертили узоры на коленях.
Он понял. Бездна – перевернутое отражение. Его дом сгорел здесь. Там он цел, но искажен. Аня не исчезла. Она застряла там. Книги – ключ. Вдруг Аня повернула голову. Ее глаза, такие же, как у него, но полные застывшей тоски, встретились с его взглядом сквозь слои пепла и тьмы. Губы шевельнулись беззвучно: "Отец..."
Трещина-слеза на обложке вспыхнула ледяным синим пламенем. Черная страница закрутилась воронкой, излучая неодолимое притяжение. Зеркало звало его внутрь. Шагнуть? Объединить миры? Ценой себя?
Лаврентий Петрович взревел. Не от страха, а от ярости бессилия. Это была не надежда – новая ловушка! Его рука взметнулась, и он швырнул книгу в самое сердце тлеющих углей.
Удар о пепел. Черная воронка на странице вздыбилась и схлопнулась с резким звуком рвущейся ткани. Синий свет трещины погас, оставив лишь обугленный шрам. В последний миг, перед тем как страницы захлопнулись, он увидел в чернильной глади лицо Ани, искаженное уже не тоской, а ужасом. Ее рука протянулась к нему – не из глубины, а изнутри самой страницы, отчаянно пытаясь прорваться сюда.
Тишина. Воронка исчезла. Зеркало стало просто грязной, обгоревшей бумагой. Отражение пропало. В пепле лежал мертвый артефакт.
Хлопанье крыльев. Из клубов дыма выпорхнул огромный ворон. Его глаза светились тем же ледяным синим цветом, что горело в трещине. Птица камнем пикировала, схватила клювом корешок книги и взмыла в предрассветную тьму.
Лаврентий не двинулся. Смотрел на пустоту в пепле. Он не просто отшвырнул ключ. Он отшвырнул дочь. Снова. Навсегда. В груди – не боль, а ледяное оцепенение. Он поднял глаза к небу, где растворился ворон. Он понял: Зеркало показало Аню запертой в книге. Чтобы спасти ее, нужно было шагнуть в воронку самому. Стать пленником страницы. Он выбрал свободу. Жестокую, пустую, но свою.
Он встал. В кармане уцелевшего пальто нащупал старый платок. Криво вышитое детской рукой Ани: "Папе". Единственное, что осталось реальным. Лаврентий Петрович повернулся спиной к пепелищу и пошел прочь от бездны. Не к озеру. Не за новой книгой. Просто вперёд, туда, где догорали звезды. Он больше не ждал текста на белых страницах. Его судьба была теперь чиста, как пепел после бури – пустая, холодная, но принадлежащая только ему.
Старик растворился в утреннем тумане у края поля. В кармане – вышитый платок. За спиной – призрак дома и дочери, запертой в разбитом зеркале. Впереди – только дорога и тишина, наконец-то принятая. Свобода оказалась холодной.
Подписывайтесь 👇 ставьте лайк 💖 и читайте другие мои рассказы 😉