Повесть «На переломе» написана Куприным в 1900 году на материалах собственной биографии: в 10 лет, в 1880 году мальчик поступил во Вторую Московскую военную гимназию, где проучился восемь лет.
Героя повести зовут Миша Буланин, и повесть начинается с описания первого дня 10-летнего Миши в военной гимназии. Как нелегко было домашнему мальчику привыкать к новому для него быту, к новым порядкам, к казарменной обстановке, к жизни без мамы, без сестёр и брата, без друга Савки...
Само описание обучения в гимназии оставляет весьма удручающее впечатление: преподаватель русского языка, к примеру, почти всегда приходил вести урок совершенно нетрезвым; другие преподаватели тоже не лучше – учеников своих не любят, не уважают, кто-то вообще, похоже, страдает психическими отклонениями (правда сам Куприн оговаривает, что «в настоящее время нравы кадетских корпусов переменились. Наш рассказ относится к той переходной эпохе, когда военные гимназии реформировались в корпуса»).
Домой воспитанников отпускали только на выходные, и, приехав в субботу домой, Миша с гордостью рассказывал сёстрам и брату о своей новой, почти взрослой жизни в гимназии, о мальчишеских занятиях и шалостях, умалчивая о том, что ему самому там приходится очень несладко.
«Один спорил, что он в течение двух дней напишет все числа от 1 до 1 000 000, другой брался выкурить подряд и непременно затягиваясь всей грудью, пятнадцать папирос, третий ел сырую рыбу или улиток и пил чернила, четвертый хвастал, что продержит руку над лампой, пока досчитает до тридцати... Порождались эти пари мертвящей скукой будничных дней, отсутствием книг и развлечений, а также полнейшим равнодушием воспитателей к тому, чем заняты вверенные их надзору молодые умы. Спорили обыкновенно на десятки, иногда даже на сотни утренних и вечерних булок, на котлеты, на третье блюдо, реже на гостинцы и деньги. За исходом такого пари весь возраст следил с живейшим интересом и не позволял мошенничать».
Далеко не все развлечения гимназистов были невинны и безобидны. Как и в любом, наверное, закрытом учебном заведении, в военной гимназии царила жёсткая дедовщина.
«Каждый второклассник имел над собственностью каждого малыша огромные права. Если новичок не хотел добровольно отдавать гостинцы, старичок безнаказанно вырывал их у него из рук или выворачивал наизнанку карманы его панталон. Большинства вещей новичка, по своеобразному нравственному кодексу гимназии, старичок не смел касаться, но коллекционные марки, перышки и пуговицы, как предметы отчасти спортивного характера, могли быть отбираемы наравне с гостинцами. На казенную пищу также нельзя было насильственно покушаться: она служила только предметом мены или уплаты долга...
Кроме прав имущественных, второклассник пользовался также правами и над "животом" малыша, то есть во всякое время дня и ночи мог сделать ему из лица "лимон" или "мопса", покормить "маслянками" и "орехами", "показать Москву" или "квартиры докторов "ай" и "ой", "загнуть салазки", "пустить дым из глаз" и так далее. Новичок с своей стороны обязывался переносить все это терпеливо, по возможности вежливо и отнюдь не привлекать громким криком внимания воспитателя. Выполнив перечисленную выше программу увеселений, старичок обыкновенно спрашивал: "Ну, малыш, чего хочешь, смерти или живота?" И услышав, что малыш более хочет живота, старичок милостиво разрешал ему удалиться».
Вот Миша Буланин возвращается после долгожданных домашних выходных в казарму, неся в руках узелок с немногочисленными скромными гостинцами, которые собрала ему матушка. Он и так угостил бы соучеников, но... не успел.
«...белый узелок, подброшенный снизу сильным ударом, взвился на воздух. Яблоки и лепешки разлетелись из него во все стороны, точно из лопнувшей ракеты, а банка с вареньем треснула, ударившись об стену. Свалка тотчас же закипела на полу, в темноте слабо освещенной спальни. Старички на четвереньках гонялись за катящимися по паркету яблоками, вырывая их один у другого из рук и изо рта; некоторые немедленно вступили врукопашную. Кто-то наткнулся на разбитую банку с вареньем, поднял ее и, запрокинув голову назад, лил варенье прямо в свой широко раскрытый рот. Другой заметил это и стал вырывать. Банка окончательно разбилась в их руках; оба обрезались до крови, но, не обращая на это внимания, принялись тузить друг друга».
Куприн подробно описывает все психотипы, встречающиеся в мальчишеском гимназическом обществе, от высокомерных старшеклассников, чувствующих себя модными и бывалыми, от обычных хулиганов, отнимающих у младших всё, что можно отнять, до личностей с явно садистскими наклонностями, которым доставляет удовольствие мучить тех, кто слабее, как физически, так и нравственно.
И как же в учебном заведении для мальчиков без драк? Дрались по разным поводам, но при этом строго соблюдая правила, неизвестно кем придуманные и утверждённые.
«Строго соблюдались правила: подножку не давать, лежачего не бить, не переходить в "обхватку", за волосы не хватать, голову под мышку не зажимать, лица рукавом не закрывать. Свидетели следили за правильностью драки; они же решали, на чьей стороне победа».
Несмотря на такие беспредельные порядки, был всё же в отношениях гимназистов свой «кодекс чести», который не позволял друг у друга воровать и «фискалить» друг на друга.
«Фискала не принимали ни в одну игру; не только дружиться с ним или миролюбиво разговаривать, но даже подавать ему руку считалось унизительным».
А в самых тяжёлых случаях фискалу устраивали тёмную, или, как говорили в гимназии, «накрывали».
Конечно, годы учёбы в таких условиях не могли не оставить отпечатка на психике подростка на всю последующую жизнь. Во многих литературоведческих исследованиях упоминается скверный характер Куприна. Конечно, трудности школьных лет не могут служить оправданием на всю оставшуюся жизнь, но многое могут объяснить.
«Гимназическая среда ломала по-своему характеры и привычки. Чрезвычайно редко попадали в нее такие нервные, самостоятельные и чуткие ко всякому оскорблению натуры, которые отказывались мириться с жестоким деспотизмом самодельных обычаев. Одному богу известно, как калечила их в нравственном смысле гимназия и какой отпечаток клало на всю их жизнь вечное истерическое озлобление, поддерживаемое в них беспощадной травлей целого возраста».
Кто-то ломался, кого-то из гимназии забирали родители, а большинство, пройдя все испытания, выпадавшие на долю младших, переходили в разряд «старших» и сами начинали самоутверждаться за счёт более слабых.
Миша Буланин, пройдя через унижения со стороны старшеклассника, не сломался, а наоборот, стал злым, неуправляемым и дерзким, часто нарушал дисциплину и подвергался взысканиям, а заканчивается повесть тем, что за очередной проступок его в качестве наказания высекли розгами.
«В спальне, в чистилке, стояла скамейка, покрытая простыней. Войдя, он видел и не видел дядьку Балдея, державшего руки за спиной. Двое других дядек Четуха и Куняев - спустили с него панталоны, сели Буланину на ноги и на голову. Он услышал затхлый запах солдатских штанов. Было ужасное чувство, самое ужасное в этом истязании ребенка, - это сознание неотвратимости, непреклонности чужой воли. Оно было в тысячу раз страшнее, чем физическая боль...
Прошло очень много лет, пока в душе Буланина не зажила эта кровавая, долго сочившаяся рана. Да, полно, зажила ли?»
Повесть имеет двойное название – «На переломе (Кадеты)». Перелом – это Куприн, видимо, имеет в виду реорганизацию, когда военные гимназии превратились в кадетские корпуса.
«Это было время перелома, время всевозможных брожений, страшного недоверия между педагогами и учащимися, распущенности в строю и в дисциплине, чрезмерной строгости и нелепых послаблений, время столкновения гуманного милютинского штатского начала с суровым солдатским режимом».
Но, судя по всему, никаких кардинальных изменений не произошло, перелома никакого не случилось.
«...воспитанникам прочитали высочайший указ, а через несколько дней повели их в спальни и велели вместо старых кепи пригнать круглые фуражки с красным околышем и с козырьком. Потом появились цветные пояса и буквы масляной краской на погонах».
Но перелом случился в жизни героя повести, в его душе – это бесспорно.
Александр Иванович Куприн после военной гимназии поступил в Александровское военное училище, и этому периоду своей жизни посвятил роман «Юнкера», но это уже совсем другая история...
Прочитать повесть «На переломе (Кадеты) можно здесь.