Слева от двери (на месте которой тоже некогда было окно) – окно нашей комнаты. Июнь 2016 года. Фото Любови Выгодской
Григорий Иоффе
Улица Марата, вместе с ее окрестностями, для меня – первое окно в большой мир. Повидал я в этом мире немало, но самые нежные струны в моей душе настроены на три эти ноты: ма-ра-та. Музыканты меня поправят, но романтики из ХХ века меня поймут. Здесь я родился – если быть по музыкальному точным, то неподалеку, на улице Маяковского, в знаменитом Снегиревском роддоме, куда мы вместе с мамой добирались на трамвае вечером 14 сентября 1947 года. Здесь, сначала с родителями, потом с братом Геной, появившемся в 1953-м в той же Снегиревке, а потом – с приехавшей и казахстанской ссылки бабушкой Ксеней, мы прожили до весны 1963 года, когда сменили нашу 14-метровую комнату на отдельную 36-метровую (о 4-х комнатах!) хрущевку на Краснопутиловской.
Улица Марата, дом 59. Пять окон слева от арки – наша квартира № 10. Первое слева окно наше. Фото 2016 года
Самым теплым местом в комнате была горячая круглая печка. От печки, как это принято, и начну. Паровое отопление в наш дом, построенный в 1884 году академиком архитектуры Н.П. Басиным, провели уже после нашего отъезда. И печку мы каждый день, кроме дней летних, кормили напиленными и нарубленными с осени дровами, которые таскали из подвала. Их привозил грузовик, сваливал у подвала, во дворе, потом их пилили и кололи; в последние годы, когда я подрос, справлялись сами, а пока был маленьким, нанимали у Кузнечного рынка мужиков-«дровосеков»: они стояли там парами с самого раннего утра, со своими топорами и обмотанными вокруг пояса двуручными пилами.
Вслед за печкой вдоль правой стены стояла оттоманка, на которой спали родители и на которой я играл и читал свои первые книжки, пока был маленьким, а в торце продолговатой комнаты было окно с вечно сырой стеной, с фрагментом уличного пейзажа. Когда к нам приходили гости, они первым делом стучали в окно, и мы, как нынче в видеокамеру, видели того или тех, кто своей фигурой этот пейзаж заслонял. А потом уже гости шли под арку, где был вход в квартиру, а мы шли им открывать. Хотя открыть наш замок можно было и без помощи изнутри – обыкновенной двухкопеечной монетой. Это днем, но ночью-то мы запирались на солидный крюк.
Мой арсенал. За оттоманкой занавеска, а за ней видна справа печка. Год, плюс-минус, 1951. Фото папы, Аркадия Иоффе
Продолжая топтаться на месте, давайте на несколько строк обернемся назад, в историческую перспективу, чтобы определить место обозреваемой улицы на карте Петербурга-Ленинграда.
Улица Марата Центрального (в 1950-е годы – Фрунзенского) района города проходит от Невского проспекта до Подъездного переулка. В 1739 году улица называлась Преображенской Полковой, поскольку власти собирались продолжить магистраль от Разъезжей улицы до нынешней Кирочной. А поскольку близ Кирочной квартировал Преображенский полк, имя было подходящим. Однако в реальности улица разделилась на две: нынешние Марата и Маяковского. Так что, учитывая нереализованные реалии прошлого, я и впрямь родился на Марата.
Преображенская улица существовала до конца XVIII века. Позже у нее появилось и другое название – Грязная (Грязнáя?) улица. Этимология «грязей» не ясна, ибо вряд ли она была грязнее других. Тем не менее, продержалось это название около шести десятилетий. В октябре 1856 года, после смерти Николая I, улицу переименовали в Николаевскую.
В 1917 году особая комиссия Временного правительства решила убрать с карты города имя Николая I, и Николаевская на некоторое время стала проспектом Двадцать Седьмого Февраля – в честь победившей Февральской революции. А в октябре 1918 года, когда сменившая Временное правительство Советская власть обновляла городскую топонимику, проспект стал улицей Марата – в честь французского революционера Жана Поля Марата.
В нашей квартире, кроме кухни, было пять комнат (соответственно – пять семей) и – ванная! А в ней – большая ванна с дровяной колонкой. Конечно, не «белее лунного света», как у Маяковского (куда ж без него!), а видавшая виды, с желтыми разводами – но кто на это обращал внимание. Колонка работала, и это избавляло нас от еженедельных ритуальных хождений в бани (Воронежские на одноименной улице или Ямские на Достоевского, до той и другой было минут семь ходьбы) и было предметом зависти жильцов других квартир.
Окна нашей квартиры, выходящие во двор. Под левым окном был наш подвал. Фото 2016 года
Большая часть нашей внешкольной жизни проходила во дворе. И все ребята знали, что я из той же квартиры, где живет Кура, он же Толя Курчик, к тому времени уже закончивший ремеслуху и работавший на радиозаводе. А Кура был лучшим другом Хрыча, былого предводителя дворовой шайки. Что они вытворяли, эти дети блокады, в какие азартные игры играли, с кем объединялись, собираясь походом на лиговских, об этом я рассказать не могу, это была эпоха первых послевоенных лет. Теперь у нас во дворе была новая компания и другие игры: прятки, в том числе и по подвалам, пятнашки, штандер, казаки-разбойники (с выбеганием на Круглый, бывший Ямской, рынок), футбол-хоккей, ну и, конечно, фантики и ножички. К играм на деньги мы были равнодушны, победа была важнее любой наживы, и такие игры, как пристенок, например, в нашей компании не прижились. Хотя пробовали мы всё, что тем или иным ветром заносило в наш двор: и тот же пристенок, когда монета ударялась ребром в стену дома и должна была упасть как можно ближе к лежащей на земле монете противника, и в расшибалочку (чику), когда монеты всех игроков ставились столбиком и нужно было своей битой (у каждого была, как правило, своя, заветная, лучше всего из свинца) разбить эту пирамидку, и в орлянку, где нужно было просто-напросто угадать, на какую сторону упадет подброшенная монетка – на орла или решку. В орлянку теперь, по-моему, играют только футбольные судьи, подбрасывая монету или специальный жетон перед игрой, когда капитаны команд должны выбрать, кто начнет игру и какая половина поля кому достанется.
Круглый (Ямской) рынок, «омываемый» улицами Марата, Боровой и Разъезжей. Фото 2016 года
Здесь же мы получали первые уроки параллельного образования, вмещавшего в себя широкий спектр ненормативной лексики, то бишь мата, начальных знаний о сексуальных отношениях и самый разнообразный улично-народный фольклор. Из кладовых моей памяти до сих пор нет-нет да являются, к месту и не к месту, какие-то фразочки, стишки или обрывки блатных песенок, которые запоминались походя, на слух, с первого-второго раза («Граждане, послушайте меня. Гоп со смыком – это буду я. Ремеслом я выбрал кражу, из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня. Завтра улетаю на Луну, и с собой я девочку возьму. Пусть она крива-горбата, но червонцами богата, и за это я ее люблю…»).
Этот фольклор быстро и живо откликался на события дня, не отставая от юмористов-куплетистов с девизом «Утром в газете – вечером в куплете» (Миров и Новицкий, Шуров и Рыкунин, Рудаков и Нечаев – детство прошло под их песенки из телевизора КВН-49 и с патефонных пластинок). Мы тут же пересказывали друг другу услышанные от других ребят или от взрослых куплеты, анекдоты или частушки. Целая серия частушек пошла гулять по стране после ликвидации опасного шпиона и врага народа Лаврентия Берии. Видимо, 6 лет – уже довольно сознательный возраст, и я помню многие из них до сих пор. Начинались они почти все одинаково: «Берия, Берия, потерял доверие…», а дальше шли варианты: «Не хотел сидеть в Кремле, так лежи в сырой земле!» или «И товарищ Маленков надавал ему пинков».
Не надо забывать, какое это было время: совсем недавно закончилась война, из средств массовой информации были только радио и газеты, а ума мы могли набираться лишь из кинофильмов, книг, пионерских журналов и газет, в школе да во дворе. Теперь все это заменили смартфоны и компьютеры, а такое понятие, как «двор», как сообщество детворы, живущей в одном доме, новым поколениям просто неизвестно. Даже во дворах-колодцах старого бывшего Ленинграда. Дети ХХI века зачастую глухи, не чутки к живому слову и больше полагаются на экраны и наушники (из-за которых к 30 годам теряют слух). Мы же и видели, и слышали друг друга, и кое-что запоминали.
Вита –моя тетя, мамина сестра, с дочерью Галей, у нашего окна. Конец 1950-х. Фото Аркадия Иоффе
Миша, мой внук, здесь же, через 65 лет. Июль 2025. Фото Анны Першиной
Продолжение следует...
По страницам книги "Сто лет с правом переписки. Народный роман".
Книгу пока еще можно купить в интернет-магазинах OZON, "Маркет", ИЦ "Гуманитарная академия" и в издательстве "Петербург - ХХI век".