Мой самый первый дом - кроватка с прутьями. Я помню, как стоял и держался за бортик кровати.
Ещё я помню Добеле. Гарнизон. Дощатые полы. Розовые портянки, которые сушились на веревке. Холодную комнату. Стул, на котором висел отцовский китель. Плохо даются воспоминания, но по-моему звездочки были старлеевскими.
Вращающийся домик с антенной. Снег. Солнце. Солдат Дима, который угостил сушкой.
Потом длинные одноэтажные дома гарнизона. Женщины, сидящие на лавочках и оживленно беседующие. Я выхожу из подъезда. Мне два с половиной года.
-Как ты живешь, Дима? - спрашивает кто-то из теток.
-Хорошо живу, - подумав, степенно отвечаю я.
-Как тебя мама кормит?
Холодная каша. Холодный суп с жиринками и противная сальная ложка. Слезы. "Ешь, давай!"
-Плохо кормит, - жалуюсь я.
Моментально из подъезда вылетает мама и молча, яростно, заволакивает меня обратно в дом.
Потом Рига. Бабушка Шура гуляет со мной по городу и рассказывает, про какого-то страшного "маньяка". Судя по всему, гулять вечером опасно, пластмассовое ружье, которое я везде с собой таскаю, не поможет.
Рига, зима, горка в районе старого города. Мама с папой катаются на моих санках. Мне обидно. Мама съезжает на санках. Потом застревает в спинке и встает вместе с санками. Я хохочу и падаю в снег, дергая ногами. Маме почему-то не так весело.
Нас переводят в другую часть. Кенгаракс. Квартира в новенькой пятиэтажке, построенной солдатами. Они до сих пор копаются в подвале, тянут трубы. Я заглянул к ним, они подарили зеленую замазку, похожую на пластилин.
Комната маленькая и жаркая. Рядом военный аэродром, каждые пять минут взлетает реактивный самолет, и стекла в рамах дребезжат.
Отца опять переводят. Он теперь не просто ракетчик, он журналист, все время что-то пишет. Я ворую у него со стола белые листы и делаю из них кораблики. Много корабликов. Они воюют, эскадра на эскадру. Они борются с бурями. В каждом большом корабле есть шлюпки - маленькие кораблики. Над ними летают бумажные самолеты.
Отец ни разу слова мне не сказал насчет бумаги. Хотя сейчас, как я понимаю, она была для него очень нужна.
Мне купили зоопарк. Это книжка из которой можно вырезать разных животных и расставлять их. И ворота зоопарка тоже. Они у меня на столике, как любимая игрушка. Квартира жаркая, тесная, мы спим на кроватях с панцирной сеткой. Темнота обступает со всех сторон, движутся тени. Я как будто ощущаю особую, невидимую днем жизнь. Я стараюсь договориться с тенями, чтобы меня не трогали. Потом засыпаю.
В Кенгараксе мне читают одну из первых книжек. Читает баба Шура. Это "Волшебник Изумрудного города" Волкова. Я помню бабушкину интонацию, лампу без абажура на столе, темное пространство вокруг. И созданные из света, шли по пространству стола сказочные герои, а вокруг них золотились поля и разливались реки.
Отца переводят в Венгрию, в Будапешт. Мы с мамой едем следом. Большую часть времени провожу, вцепившись в поручень в коридоре. Я обожаю бесконечно рассматривать поля, перелески, леса, села, переезды - всё, мимо чего проезжает наш поезд. Мне нравятся поезда, запах угля, чай в подстаканниках. В Чопе вагоны поднимают, чтобы перекатить колеса под европейский стандарт. Дел часа на два.
В Будапеште мы попадаем на окраину. Дома стоят четырехугольником, в центре - просторный двор. Две песочницы, качели, площадка. В центре стоит каменный куб с торчащим из него краном. Сейчас понимаю, что это было что-то вроде колонки. Но к тому времени воду уже провели в дома. А вот отопление оставалось печным. Печка была в каждой квартире. Вечерами во двор привозили прессованные брикеты угля. На стенах домов были странные следы. Мы придумали, что это дырки от пуль. Оказалось правда. После бунта 1956 года Янош Кадар запретил замазывать эти следы боев.
Я уже научился читать и читаю запоем журнал "Мурзилка" и что-то там про Колобка. Еще Волшебника Изумрудного города, Урфин Джюс и его деревянные солдаты, Семь подземных королей и Огненный бог Марранов. И гуляю. Странное дело. Стоит мне ступить ногой на дорогу, все машины тут же останавливаются как в ту, так и другую сторону.
В Будапеште, в школе в военном городке, я иду в первый класс.
Потом мы уезжаем, меня отправляют к бабушке в Калининград, на улицу Гайдара. И там я продолжаю учиться в первом классе. Опять возвращаюсь в Будапешт на лето. А потом - в Москву. Отца переводят в газету "Красная звезда".
Мы жили у каких-то друзей или знакомых, пока они были за границей. Как мне стыдно и неудобно до сих пор за масляное пятно на кухне. Все завтраки, все недоеденные бутерброды я потихоньку пихал за холодильник. И там скопилось... много.
Мы жили на Калининском проспекте. На 24 этаже дома, где был ювелирный салон "Малахитовая шкатулка". Маленькая однокомнатная квартира. Шумные лифты. Страшная, безразличная ко всему Москва. Огромные толпы людей на улицах. Все куда-то идут, спешат. До тебя никому нет дела. Мы гуляли. В основном по Старому Арбату.
В окна была видна сталинская высотка. Как будто великан к нам в окна заглядывал, светил красными огоньками.
Второй класс я учился здесь, в двадцать первой школе. О ней отдельно и потом.
А потом вдруг, внезапно, у нашей семьи появился дом. Первый. Настоящий. Не съемный.
Тушино, проезд Досфлота 3. Во дворе еще были остатки каких-то бараков. Паркет весь покрыт побелкой и перепачкан следами сапог. Две комнаты. Кухня. Раздельный санузел. Бабушка Шура проходится по квартире, обозревая все недоделки и ляпы. В ванной вынимает из-под раковины какую-то бутылку с желтым содержимым.
-Нет, мама, это не лимонад, - смеется моя мама. - Это солдаты нам в подарок оставили.
Всё. С 1976 года мы остановились здесь. Чемоданы были засунуты под кровати и медленно приходили в негодность. Полки, собственноручно вытесанные отцом, наполнились книгами и встали по стенам. В контейнере приехали боевые, побитые жизнью стулья и диван-кровать. Время пошло по-другому.
Развод родителей, когда мне было двенадцать. Школа 819. Школьная жизнь. Каникулы. Поездки на юг. Приятели. Мечты. Одиночество. Армия. Институт. Женитьба. Общежитие. Съемное жильё. Частично родственный обмен.
А потом смерть родителей. Сначала мать, а потом через две недели отец. Матери было 58. Рак. Отцу 62. Оторвавшийся тромб.
Дом в Загорянке мы купили, когда у нас уже было шестеро детей и две кошки. Покупали мы его зимой. Участок нам понравился, дом казался крепким.
А потом была оттепель. Пошел дождь со снегом. Потек туалет. Потек потолок кухни. А в коридоре, внезапно посмотрев вверх, я увидел небо. Шесть лет дом стоял без хозяев, пустым. За это время дожди промыли потолок насквозь через дыры в крыше. Поднявшись наверх, я взял рукой и без труда оторвал кусок прогнившей насквозь балки.
Мать с отцом смеялись надо мной и качали головами, где-то там, в моем сознании.
-Ты всегда слишком спешишь, - говорила мама.
-У тебя руки есть? Значит починишь, - ободрял отец.
Я стоял и смотрел наверх. Я понимал, что это не просто дом. Это еще одна история, которую нужно суметь прожить.