Карина сжала кулаки до боли, до белых костяшек, до отпечатков ногтей на ладонях.
"Хватит выжимать из меня всё, что можно! Я не банкомат для всей вашей семьи!"
Свекровь сидела напротив, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое преследовало Карину в ночных кошмарах. Снисходительная улыбка, уголки губ вниз, взгляд — будто на несмышлёного ребёнка. Три года такого взгляда убили в Карине всё тёплое, что она когда-то чувствовала к матери мужа.
— Ты же богатая! Отдай мне половину зарплаты! — Валентина Степановна говорила так, словно просила конфету у ребёнка. — Или ты не считаешь нас семьёй?
В этих словах было всё — и обвинение, и угроза, и тот крючок, на который Карина попадалась снова и снова. "Семья". Магическое слово, которого она так боялась лишиться. Слово, которым её шантажировали с детства.
Игорь, как всегда, делал вид, что его здесь нет. Уткнувшись в телефон, он существовал где-то на периферии конфликта. Не союзник, не защитник — просто тень. А может, так было легче — быть тенью, когда сталкиваются две такие сильные женщины?
— Валентина Степановна, — голос Карины дрожал, — я не печатный станок. Эти деньги — мои бессонные ночи, мои нервы, моя...
— Не начинай опять про свой великий бизнес! — оборвала свекровь. — Думаешь, я не знаю, что такое работа? Тридцать лет бухгалтером! Знаешь, сколько я цифр перелопатила? А теперь ты, с парой кофеен, строишь из себя бизнес-леди!
Эти слова жгли как раскалённое железо. В них было то самое презрение, которое Карина слышала в голосе матери, когда в детстве приносила четвёрки вместо пятёрок. "Ты всегда недостаточно хороша", — говорил этот тон.
Внезапно что-то щёлкнуло внутри. Словно последний оборванный провод замкнуло. Карина вдруг отчётливо увидела всю картину: как из-за страха одиночества она позволяет топтать себя, как превращается в безвольную копию своей матери, как повторяет её судьбу — быть вечной жертвой, вечной должницей.
Улыбка появилась на её губах — чужая, незнакомая. Улыбка женщины, которая прекрасно знает, что делает.
— Хорошо. Но давай оформим это официально — как заём.
Валентина Степановна моргнула. В её глазах промелькнуло что-то близкое к страху, но быстро сменилось жадным блеском.
— Вот это правильно! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Наконец-то поняла, что такое настоящая семья!
Игорь поднял голову от телефона, его взгляд метнулся между женой и матерью.
— Карина, ты серьёзно? — в его голосе было больше страха, чем удивления.
— Абсолютно, — ответила она с ледяным спокойствием. — Позвони Антону. Пусть составит договор займа. Всё по правилам.
Когда Антон — худощавый, с вечно встревоженными глазами юрист — разложил бумаги на столе, Карина поймала себя на мысли, что впервые за три года брака чувствует себя сильной. Не жертвой, не просительницей — хозяйкой положения.
— Здесь всё стандартно, — говорил Антон, постукивая ручкой по листам. — Сумма, сроки, ответственность.
Валентина Степановна едва взглянула на бумаги.
— Да-да, я понимаю, я же бухгалтер! — отмахнулась она, быстро ставя подпись везде, где указал Антон.
Карина внутренне вздрогнула. Точно так же её мать подписывала документы на кредиты, которые потом висели на семье годами. Точно с таким же пренебрежением к деталям. "Я становлюсь как она," — мелькнула страшная мысль, но Карина отогнала её. Нет, она другая. Она не жертва. Больше нет.
Месяц прошёл в странном спокойствии. Валентина Степановна, получив деньги, словно забыла о своей вечной претензии к миру. Она купила шубу — ту самую, о которой говорила полгода. Карина смотрела на эту шубу и видела в ней цену своего унижения. Цену слёз, пролитых в подушку, когда Игорь спал. Цену бессонных ночей, когда она прокручивала в голове очередную ссору со свекровью.
Когда пришёл срок возврата, телефонный разговор был коротким.
— Какой ещё долг? — голос Валентины Степановны звенел от возмущения. — Ты совсем с ума сошла? Это же семейные деньги!
— Мы подписали договор, — ровно ответила Карина.
— Это была формальность! Какая ты после этого невестка? Какая ты жена моему сыну?
"Вот оно," — подумала Карина, слушая гудки в трубке. — "Я больше не достойна быть частью семьи."
Когда Валентина Степановна ворвалась в их квартиру, размахивая судебной повесткой, Карина почувствовала странное оцепенение. Словно наблюдала за происходящим со стороны.
— Ты что, с ума сошла?! — кричала свекровь, её лицо побагровело от гнева и страха. — Что за бред про залог? Я ничего такого не подписывала!
Карина молча протянула ей копию договора, палец уперся в строку, выделенную маркером.
— Вот здесь, Валентина Степановна. Ваша подпись. При неуплате долга квартира переходит мне.
— Это... это обман! — свекровь затряслась, её голос сорвался на визг. — Игорь! Ты видишь, на ком ты женился? Она хочет оставить твою мать без крыши над головой!
Карина ждала привычного: Игорь отводит глаза, бормочет что-то примирительное, уходит на балкон курить. Но сегодня он стоял рядом с ней. Плечом к плечу.
— Мама, я видел, как ты подписывала, — его голос звучал твёрдо. — Антон предлагал прочитать. Ты отказалась.
— Ты... ты предаёшь родную мать? — в глазах Валентины Степановны стояли слёзы, но Карина знала эти слёзы. Такими же плакала её мать, когда не получала желаемого.
— Нет, мама. Я просто перестаю предавать свою жену.
В этот момент Карина поняла: она не одна. Впервые с начала этой войны — не одна.
— Нет, просто я научилась вашим методам, — произнесла она, глядя прямо в глаза свекрови. — Три года вы делали из меня врага. Три года я была чужой в собственной семье. Три года вы пользовались моими деньгами и моей слабостью.
Слова лились потоком — все те слова, которые годами копились внутри. Все невысказанные обиды, все проглоченные упрёки.
— Что ты хочешь? — тихо спросила Валентина Степановна, и в её голосе звучало поражение.
— Уважения, — твёрдо ответила Карина. — И признания, что я не ваша банкомат.
Вечером, когда все документы были подписаны, а нотариус ушёл, Карина стояла у окна. Валентина Степановна переписала квартиру на сына в обмен на отзыв иска. Победа? Да. Но почему-то так горько.
— Условия приняты, — сказала она напоследок свекрови. — Но если вы снова попросите «помощи» — следующей будет ваша дача.
Когда они остались одни, Игорь обнял её сзади, уткнулся лицом в затылок.
— Прости, — прошептал он. — Я должен был защитить тебя раньше.
Карина закрыла глаза. Внутри была пустота — выжженная, звенящая. Не радость, не торжество — просто освобождение.
— Мне не нужна защита, — тихо сказала она. — Мне нужно, чтобы ты просто был рядом. Не исчезал, когда становится трудно.
Он прижал её крепче.
— Я здесь. Теперь я здесь.
В эту ночь Карина впервые за долгое время спала без таблеток. Без тревожных снов, в которых свекровь смотрела на неё тем самым взглядом — взглядом её собственной матери. Взглядом, говорящим: "Ты никогда не будешь достаточно хороша".
Когда через полгода Валентина Степановна позвонила с просьбой одолжить "немного на лекарства", Карина молча достала папку с документами на дачу и положила перед собой.
Больше звонков не было.
А Карина наконец поняла: она больше не боится остаться одна. Потому что уже не одна.