– Дворник перестал здороваться после собрания жильцов, – негромко заметила Галина Павловна, собирая мусорные пакеты перед дверью.
Звучит, наверное, глупо, но меня этот факт тревожит сильнее хруста в колене или отсутствия свежего хлеба в ближайшем магазине. В нашем дворе всё строится на привычках, на мелочах.
А теперь – тишина.
Вчера вышла, а он стоит, упрямо смотрит в сторону, будто и в самом деле не замечает никого. Поздоровалась – ответа нет, только плечами повёл.
Досадно.
Мелочь, конечно, но у стариков всё в душе непропорционально крупнее – из маленькой занозы целая история вырастает.
Прошлая неделя вся шла под знаком собрания – тоскливое тасование бумаг, бурление голосов в подъезде. Я не ходила: ноги болят, вечные эти перебранки наскучили… Потом соседка Лидка нашептала у подъезда – обсуждали там не только крыши и лампочки, а ещё, мол, и нашего Александра.
– Ходит, – шепчет, – что работать стал хуже: весной в клумбах кошки гадят, зимой сосульки не все сбросит… Так и было, Павловна?
Я только руками развела – ну кто ж без огреха? Но с тех пор в голове как занозой: а не обидели ли?
Интересно, что там такое говорили?
Я стала выискивать глазами Александра — то из окна выгляну, то во двор выйду под предлогом выбросить хлеб для птичек. Упертый, ни тебе «здравствуйте», ни даже короткого кивка. Соседки уж высматривать стали:
— Нашёлся нам бука, — вздыхает Лидка, — а раньше ведь душа-человек был. Уж не заболел ли чего?
— Не знаю. С виду здоровый, только хмурый.
А вспомнилось, как год назад снегопад был — в семь утра на тропинках уже все чистенько, и он, красный от мороза, стоит, «С праздником!» кричит. Воду помогал мне носить во время отключения, дверь чинил…
Не верю я в то, что за неделю человек может так перемениться.
И, как назло, тревога делает своё дело: мысли роятся, не дают покоя ни днём, ни ночью. Всё же решила — не быть мне спокойной, пока правду не выясню.
Я стала аккуратно опрашивать своих — те, кто на лавочке всегда:
— А вы что-нибудь слышали, про дворника-то, Сашу нашего?
— Да что ты, Павловна… Говорили на собрании, — отвечает старушка Таисья Ивановна, — мол, не вовремя мусор убирает. Женщина с четвёртого ни разу его не видела с утра.
— Ага, — встревает Марина, — зато меня с тяжёлыми пакетами лично встречал.
Началось обсуждение: одни ворчали, другие — защищали, но самое важное стало понятно — не было единогласия. Кто-то, видно, горячее сказал — а остальные промолчали, или не услышали.
И откуда ему знать общее мнение, если кто громче, тот и прав? Вот и заела его, беднягу, несправедливость.
"Что делать?"
Я вздохнула, глядя в окошко, как Александр сгребал сухие листья в углу двора.
— … Ну и пожалуй, хватит мне молчать, — прошептала себе под нос.
Пришла вечерняя тишина — время, когда работа у дворника чуть стихает.
Я накинула шаль, опёрлась на трость и зашагала во двор, решившись сказать всё прямо.
Встретились мы как-то неловко: я к подъезду – он только выходить собрался. Глазами встретились, я остановилась, силюсь подобрать слова… Сердце будто колотится громче обычного.
— Александр… — позвала тихо.
Он чуть помедлил, кивнул, остановился. Лицо хмурое, глаза усталые, будто на улице не весна, а промозглая осень.
— Хотела тебя спросить… Ты это… Ну, правда, после собрания ни с кем и не здороваешься, а раньше ведь всегда…
Я замялась, чувствуя себя школьницей-отличницей, которую застали в чем-то нехорошем.
Александр тяжело вздохнул, опустил взгляд на перчатки.
— А что здороваться-то? – проронил он. – Всё равно теперь никто не рад. Решили, что я плохой работник, значит, так и есть, да? Жалобы эти ваши…
Голос его глухой, обиженный.
Я вся вдруг всполошилась — нет, ну надо же! Вот так — обидели человека, а объяснить никто не удосужился.
— Саш, это не все говорили! Да и те, кто говорил, знаешь… одна шумная там дамочка, она вечно недовольна, а большинство-то — за тебя. Кто ещё в такую рань выйдет? Кто нас всех помнит, помогает? Ну, это я тебе честно говорю…
Он впервые за много дней посмотрел на меня прямо, долго молча вглядывался, как будто решал — верить или нет.
— Спасибо, что сказала, — наконец прошептал он. – А я думал… Все, значит, переменились.
Я тронула его рукав, как внучка.
— Не все. Ты только не уходи в себя, ладно? Ты нам нужен здесь.
Улыбнулась, будто солнышко выглянуло из-за туч.
А он кивнул едва заметно.
— Ладно. Попытаюсь.
И ушёл — но шаг уже был не такой тяжёлый. Я смотрела ему вслед и думала: сколько же в каждом из нас и гордости, и обид, и раненой детской веры.
С той встречи Саша стал здороваться — сперва со мной, а потом и ещё с парочкой жильцов. Лидка увидела — приветствовала его нарочно радостно. Подхватили и остальные.
Глядишь — и улыбка появилась на его лице, и в нашем дворе стало будто светлее.