Обещан искусствоведческий (с упоминанием одного из величайших русских иконописцев) детектив, написанный в 70-е русским контркультурщиком, на тот момент без шансов на публикацию; невозможно пропустить.
"В узких кругах Смирнова почитают как "русского Селина": острого на язык мизантропа, ценителя и знатока чужих падений и непримиримого врага любой номенклатуры".
Столичная гостья в старинной провинциальной церкви, превращенной в архив, ищет упоминания сркровищ разоренного монастыря.
"Под горой извивалась речка; старый губернский город, чернея нахохлившимся деревянным горбом старой чиновной шинели, не очень радостно вглядывался в новые кварталы. За Волгой в роще смутно виднелись силуэты монастырских строений".
Неприглядные проявления "чёрного" искусствоведения, история ветшающей усадьбы, ода русским чудакам, конспирологический мотив.
"В её руках была большая историческая тайна. Вот одна из тех масонских пятёрок, что были созданы и рассеяны по всей России Керенским и Некрасовым и подготовили февральскую буржуазную революцию. Об этом упорно молчали и молчат по сей день все оказавшиеся в эмиграции участники этого прекрасно разыгранного спектакля "превентивной революции", упраздненной Октябрем".
Последний яростный провинциальный старик-антисоветчик, даром, что монах, - виртуоз владения топором и обрезом.
Странно - на днях в ленте соцсети обратил внимание на разрушенный во время гражданской войны, в ходе боя монахов с красными, Спасский монастырь и в книге история, по всей видимости, как раз этого боя.
Яркие и неприглядные изображения прихожан храма - старых и склочных, стяжатель протоиерей: всё описание в целом - злая сатира на современное событиям романа православие.
Возвращение к сюжету - почти состоявшаяся встреча героини и злодея, её же общение с "чёрным" и гораздо более опытным коллегой.
"Со времён революции Ермолай был твёрдо убеждён, что самый лучший враг - это мёртвый враг, а лучшая форма дома врага - это пожарище".
Возрастной профессор - учитель главной героини; старик-аристократ под маской - образ тоже безжалостный, вроде бы вполне в советском каноне обессилевшего, но не сломленного врага, наделенный волей автора не картинными благородством и упорством.
Выродившийся наследник старинного рода, уже в полной мере советский, но с тенью семейной гордости и патриотизма.
К середине романа странное ощущение - обычных, не вовлеченных в связанную с империей либо искусством, советских граждан автор не показывает, да и детективная загадка условна - читателю не надо додумывать, автор сам всё расскажет.
"Спиртик у тебя иконный водится? Так, так. Дербалызнем за встречу! Вот Феденька, наш новый и будущий соратник и друг. Из приличной дворянской семьи. Имеются родственники в Париже. Были семейные сокровища и имения. Всё стало осенним дымом".
Один из мутных персонажей, судя по нескольким маркерам, - советский содомит. Серьёзный деятель по прозвищу Аспид - "жил в комфортабельнейшем кооперативном доме театральных деятелей. К театру он имел лишь то отношение, что крал отовсюду в больших количествах иконы и часть их сбывал артистам и режиссёрам".
Команда мечты для криминального розыска - лидер, бойцы, медвежатник.
Банда готовится к выходу, очень сочно описывается: вожак возлежит на втором этаже дачи с подругой "проверяя тренировку её среднеспортивной мускулатуры", боец в углу на тахте "угрюмо и очень серьёзно мял и тискал полную с очень довольным лицом девицу", два домушника - развязные молодые люди играют в карты, слушая "до одурения над рюмкой бесконечные битловые рёвы", а перед самым выходом коллективное прослушивание песни о Кудеяре (в которую я и сам вслушался только этой весной).
Набег с самого начала идёт неудачно, возвращая к событиям начала романа, изменения в герое, правила уголовной этики.
"Русские иконы: и Дионисий, и другие - это русский ренессанс, вершина древнего российского эллинизма".
Ближе к развязке в сюжете впервые появляется милиция, когда один из участников теневого бизнеса решает от обиды "вынести сор из избы".
Ожидаемая развязка с сугубо положительными майором и полковником и возвращение в историю города, монастыря и рода.
Финал оптимистичный: "...известный исторический шедевр возвращался народу, для которого он был когда-то создан".
До последних страниц непонятно, почему книга не могла быть издана в СССР: если за положительные образы белогвардейцев - так это тренд был - хоть "резидента" вспомнить, да и с нацистами даже главный злодей не сотрудничал; советские православные и торговцы иконами выписаны исключительно чёрными красками; милиционеров хоть в роман любого из Адамовых вставляй, искусствоведы - молодцы.
"В сущности, в жизни человека важны только два события: как он родился и как умер. Как у резвящегося стригунка, начинается жизнь человека радостно и легко. Но нет ему прямой дороги в большие, заросшие душистыми травами поля. Много тропинок разбегается перед человеком и редко кто из людей возвращается на ту дорогу, по которой он шёл от рождения".
Хотя всё же понятно что: горький и печальный итог жизни жестокого и бесстрашного главного злодея мог и должен был поставлен в укор автору, - абсолютная злобная предсмертная честность перед самим собой, рассуждения о Боге, существование которого для того несомненно, и возвышение над пролитой кровью, выношенной ненавистью и пережитыми страданиями делают его именно героем книги, куда там старому искусствоведу (с намёком на блуд того с ученицей) или трафаретным милиционерам, живее и ярче которых в итоге даже дворянский выродок.
"...человек слаб, бесконечно слаб, но зато велика в нём воля к смерти. Воля к смерти сильнее жизни".
Последние страницы возвышенно-патетичны, причём пафосом не советским казённым, а искренним русским.
"Время и история были беспощадны к поколению Ермолая. Сколько его сверстников полегло в Галиции, в Польше, сколько навсегда застыло в бронзе жесточайших классовых битв гражданской. А голод, а эпидемии тифа, а сколько русоволосых парней поджидало друг друга в засадах в тридцатые! И наконец, прошёлся великий косец сорок первого, подбирая выживших".
Редкий и радостный случай итогового улучшения впечатлений от книге - она точно запомнится