Я не знаю, в какой момент всё пошло под откос. Точнее — я знаю, но всё равно не верю. Как будто стою на перроне, а поезд уже ушёл, и я всё ещё машу рукой, как дура. Только машу не ему, а той жизни, которую больше не вернёшь.
Мы с Димой прожили вместе семь лет. Он шутил, что это мой счастливый срок, потому что в первый раз он в кого-то так надолго. Я смеялась, верила. У нас была обычная жизнь: однушка в панельке, дочь, которую он называл «моя принцесса» до тех пор, пока не исчез.
Он ушёл тихо, без скандала. Просто задерживался всё чаще. Потом начал уезжать «в командировки». Я даже не сразу поняла — не хотела понимать. В какой-то момент он пришёл, сел на кухне, отводил взгляд, и сказал:
— Я ухожу. Я люблю другую. Не спрашивай.
А я и не спрашивала. Потому что дыхание встало где-то под рёбрами, как кость от рыбной котлеты — застряло, и не вдохнуть, и не выплюнуть.
Потом пошли слухи. Да, слухи в нашем доме распространяются быстрее грибка по стенам. Женщина. Старше. Богатая. Салон красоты свой, машина. Она — как будто с экрана: ногти, ресницы, сумка, говор «малыш, ну ты чего».
Сначала я думала, что это ошибка. Мол, наиграется и вернётся. Потом увидела фото в соцсетях — они вдвоём в ресторане, свечи, бокалы. И он — тот самый, которого я знала и не знала одновременно. В её мире он другой. С галстуком. С часами. С шампанским вместо пива.
А у меня — гречка на ужин, дочка с температурой и квитанции по ЖКХ.
Мне больно. Даже не за себя. За нас. За ту женщину, которой я была рядом с ним. За ту версию семьи, которую я в себе носила, как беременность: долго, тяжело и с верой в будущее. А он — вырвал всё с корнем. Как будто я — временный вариант, подготовительный класс перед его взрослой жизнью.
Я знаю, что он не злой. Он слабый. А слабые идут туда, где легче. Где их гладят по голове и не просят вынести мусор.
Он ушёл туда, где есть деньги. Комфорт. Женщина, у которой маникюр не облупленный, и духи пахнут не "на скидке", а «флер де нечто там».
А я… я осталась на кухне с детским термометром и чашкой недопитого чая.
Иногда мне кажется, что я всё придумала. Что он просто вышел за хлебом. Что вот сейчас повернётся ключ в замке, и он скажет: «Ну что ты, дурашка. Веришь в слухи?»
Но замок молчит.
А я учусь жить без него. Учусь вставать по утрам, не заглядывая в телефон. Учусь есть на ходу и не плакать при дочери. Она у меня — как якорь. Тянет к жизни, не даёт утонуть.
Первые месяцы я писала ему. Пару раз позвонила. Он отвечал вежливо, но отстранённо. В голосе — лед. В словах — «мы взрослые люди», «давай без истерик». Как будто я ему кредит не вовремя вернула, а не сердце отдала.
Мне говорили — забудь. Переспи с кем-то. Сделай стрижку. А я не могу. Я люблю его. Или ту версию, которая жила со мной и целовала дочку в макушку.
Но теперь я понимаю: он ушёл не к ней. Он ушёл от меня. От того, что в нас было настоящее, но без глянца. Он выбрал глянцевое.
И пусть.
Сейчас я собираю себя по кусочкам. Как после бомбёжки. Медленно. Через слёзы, через бессонные ночи, через «мама, ты чего плачешь?». Я улыбаюсь дочке и говорю: «да просто лук резала».
А в душе — больше не лук. В душе — ядро. Что-то твёрдое. Что-то новое.
Я не знаю, вернётся ли он. Может быть. Когда у неё сломается ноготь, или закончатся деньги, или он заскучает по простому ужину из трёх ингредиентов и тёплой спине ночью.
Но мне тогда уже не будет всё равно.
Потому что я стану другой. Я стану собой.
