Мне двадцать три, и у меня есть всё, что полагается иметь по сценарию ранней взрослой жизни: однушка от родителей, старая «Мазда», диплом почти готов, девушка, с которой мы год как живём и которую надо бы женить на себе. И вроде бы всё неплохо, если не считать одного: я не знаю, хочу ли я так жить.
Год назад мы съехались. Не потому что «так надо», а потому что ей снимать было дорого, а у меня уже стояла квартира пустая. Мама сказала: «Надо как-то определяться, Саш. Или ты с ней, или не морочь девке голову». А девка была хорошая. Лена. Спокойная, домашняя, с глазами, как у дворняжки у подъезда — преданными, голодными и полными какой-то дикой надежды.
Она всегда смотрела на меня снизу вверх. Даже когда я в трусах с утра курил на балконе и чесал пузо, даже когда приходил злой, как собака, с подработки, молчал за ужином и уходил спать, не сказав ни «спасибо», ни «прости». Она мыла посуду и гладила мне футболки. Стирала мои носки. Разбиралась в моих тарелках с засохшей гречкой. Говорила, что любит.
Я не был плохим. Просто… я был никаким.
У меня не было сил быть хорошим. Я пахал в такси, потом — грузчиком на складе, потом — доставщиком, потом снова в такси. С учебой всё шло вразнос. Денег — чуть больше, чем ничего. Планы — абстрактные. Мечты — рассыпчатые, как глина под дождём. Слова мамы в голове гудели: «Ну ты же мужик, должен обеспечивать». А я не мужик. Я пацан, который вечером хочет лечь и смотреть ютуб, а не обсуждать шторы в спальню.
Через месяц свадьба. Уже куплены кольца, забронирован зал, и мама Ленки присылает мне подборки тортов. А я всё чаще ловлю себя на мысли: а что, если я сейчас всё испорчу? Просто скажу: «Лена, прости, я не готов». Или хуже — женюсь, а через полгода пойму, что не люблю. Что не хочу домой, где пахнет борщом и обязательством. Что хочу в бар, в Питер, в Непал. Или просто на диван. Один.
А Лена тем временем готовит подарки гостям, выбирает платье, бормочет во сне «Сашка», прижимаясь ко мне, как кошка. А я смотрю в потолок и думаю, что не чувствую. Ничего. Только страх.
— Саша, — говорит она однажды вечером, — ты меня ещё любишь?
Я молчу. Потому что если скажу «да», это будет неправда. А если скажу «нет», ей придётся собрать вещи, вынуть свою зубную щётку из стаканчика и уйти. А куда она пойдёт? К маме? Снимать квартиру одна? Всё рушится.
Она смотрит в моё лицо. Ждёт. Как будто ей до последнего хочется услышать ту версию меня, которая любила. А её нет.
— Я не знаю, — говорю я.
Она отворачивается. Смотрит в стену. На кухне тикают часы.
— Лучше скажи честно. Даже если больно.
Честно? Я боюсь. Боюсь, что упущу шанс быть с хорошим человеком. Боюсь, что не смогу больше никого полюбить. Что стану одним из тех мужиков, которые вечерами листают Тиндер, а по выходным звонят бывшей.
Но ещё больше я боюсь, что сделаю из Лены несчастную жену.
Я не готов. Ни к детям, ни к ипотеке, ни к семейным праздникам у тёщи. Я хочу гулять. Я смотрю на девушек и думаю, какие они. Не в смысле спать — а просто быть с кем-то другим. По-другому. Искать, выбирать, ошибаться. Мне не двадцать восемь. Мне двадцать три. И я чувствую, как эта свадьба — как бетонная плита на груди.
— Я думаю, надо отложить, — говорю. — Или даже… отменить.
Она кивает. Молча. Ни истерик, ни криков. Только губы дрожат.
— Я знала, — шепчет.
В ту ночь она спит на краю кровати. А утром уходит с одним пакетом. Без сцен, без упрёков. Оставляет кольцо на подоконнике. А я стою, смотрю ей вслед — и впервые за долгое время чувствую что-то настоящее.
Боль.
