Я заметила, как дрожат мои руки, только когда ставила чашку на стол. Серёжа что-то говорил про работу, про то, как директор опять накричал на всех, но я его не слушала. Смотрела на эти свои руки — когда они стали такими худыми? Когда ногти обгрызла до мяса?
— Лен, ты меня слышишь? — брат наклонился ко мне через стол.
— Слышу, — соврала я, машинально поправив рукав кофты, чтобы скрыть синяк на запястье. Глупо упала вчера, неся сумки из магазина. Или позавчера? Дни слились в одну бесконечную череду: детсад — работа — продукты — готовка — уроки с Машкой — укладывание Вовки спать.
За стенкой тихо сопели дети. Восемь вечера — они наконец угомонились. Серёжа разлил чай, придвинул ко мне тарелку с печеньем. Обычное овсяное из пачки, но он разложил его аккуратно, по кругу. Как мама делала, когда мы были маленькими.
— Маша сегодня спросила, почему ты всегда грустная, — сказал он негромко.
Я вздрогнула.
— Я не грустная. Просто устаю.
— Лена...
— Что «Лена»? Нормально всё. Завтра к логопеду с Вовкой записана, помнишь? В два тридцать. Если опоздаешь на работе, я сама съезжу.
Серёжа помолчал, крутил в руках ложечку.
— А тебе не кажется, что ты слишком много на себя взяла?
— Не кажется.
Это была правда. Мне не казалось — я знала. После развода Серёги я просто не могла поступить иначе. Он сидел тогда на моей кухне, такой растерянный, и рассказывал, как Олька забрала свои вещи, как дети плакали, как он не знает, что делать дальше. А я знала. Я всегда знала, что делать.
— Слушай, — брат отодвинул свою чашку, — может, наймём няню? Я подкоплю денег, найдём кого-то хорошего...
— Зачем няню? Справляемся же.
— Ты справляешься. А я чувствую себя полным уродом.
— Не говори глупости.
— Я серьёзно, Лен. Ты работаешь, потом мчишься за детьми, готовишь, стираешь... А выходные у тебя когда были последний раз?
Я не помнила. Месяц назад? Два? В прошлую субботу мы ездили с детьми в парк, кормили уток. Вовка упал в лужу, пришлось бежать домой переодевать. Маша всю дорогу ныла, что хочет мороженого. А я сидела в автобусе, смотрела в окно и думала, что неплохо бы сейчас оказаться где-нибудь далеко. На море, например. Одной.
— Лена, ты меня пугаешь, — Серёжа накрыл мою руку своей. — Ты когда последний раз нормально спала?
— Нормально сплю.
Ещё одна ложь. По ночам я ворочалась, прислушиваясь к каждому шороху из детской. Вовка иногда плакал во сне, Маша разговаривала с кем-то невидимым. А я лежала и составляла списки: что купить завтра, к какому врачу записать детей, не забыть ли заплатить за интернет.
— У тебя под глазами синяки, — мягко сказал брат. — И ты за последний месяц килограммов пять потеряла.
— Это хорошо, мне к лету надо было похудеть, — попыталась я пошутить.
Серёжа не улыбнулся. Смотрел на меня так, как смотрят на что-то очень хрупкое, что может разбиться от неосторожного движения.
— Лен, а ты сама-то как?
Такой простой вопрос. Четыре слова. А я вдруг почувствовала, как внутри что-то проваливается, рушится, как карточный домик под дыханием.
Как я сама?
А никак. Меня словно и нет вовсе. Есть тётя Лена, которая покупает детям йогурты и читает сказки на ночь. Есть сестра, которая гладит Серёжины рубашки и варит борщ по воскресеньям. Есть коллега, которая никогда не опаздывает и всегда улыбается клиентам. А меня — той, настоящей, — давно нет.
Когда это случилось? Когда я перестала существовать сама для себя?
— Я... — начала я и осеклась.
Слов не было. Был только комок в горле, который рос и рос, пока не стал больше меня самой. Я зажмурилась, пытаясь его проглотить, но он не исчезал.
— Лена?
Я открыла глаза. Серёжа смотрел на меня с такой тревогой, что стало ещё хуже. Вот и он теперь будет переживать. Из-за меня. Потому что я не смогла взять себя в руки, не смогла быть сильной, как всегда.
— Всё нормально, — прошептала я. — Просто устала немного.
— Лена, ну хватит уже! — брат повысил голос, потом спохватился, понизил. — Хватит делать вид, что всё в порядке. Я вижу же, что тебе плохо.
— Мне не плохо, — сказала я и заплакала.
Вот так. Без предупреждения. Просто открылся какой-то кран внутри, и слёзы полились ручьём. Я зажала рот ладонями, пытаясь остановить рыдания, но они прорывались сквозь пальцы, громкие и некрасивые.
Серёжа вскочил, обошёл стол и обнял меня. Крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда или дралась с мальчишками во дворе.
— Тише, тише, — шептал он. — Всё хорошо.
А я плакала и не могла остановиться. Плакала обо всём сразу: о бессонных ночах, об усталости, которая въелась в кости, о том, что забыла, как это — хотеть чего-то для себя. О том, что стала невидимой даже для самой себя.
— Я не могу больше, — выдавила я сквозь слёзы. — Серёж, я правда не могу.
— Можешь, — гладил он меня по волосам. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю.
— Не хочу быть сильной! — почти закричала я. — Надоело! Надоело всё тащить на себе, всех жалеть, всем помогать!
Кажется, я говорила это первый раз в жизни вслух. И от этих слов стало и страшно, и облегчённо одновременно.
— Тогда не будь, — тихо сказал Серёжа. — Хоть иногда не будь.
Из детской послышались шаги. Маша, наверное, проснулась. Я попыталась вытереть лицо, но слёзы всё лились.
— Тётя Лена? — в дверях показалась растрёпанная головка. — Ты плачешь?
За Машей выглянул Вовка, сонный, с мишкой под мышкой.
— Да нет, солнышко, — я попыталась улыбнуться. — Просто...
— Плачет, — честно сказал Серёжа. — Тёте Лене грустно.
Дети переглянулись и исчезли в комнате. Я услышала шёпот, шуршание бумаги, топот ножек. Через пять минут они вернулись с охапкой рисунков.
— Это тебе, — торжественно протянула Маша листок с кривыми цветочками. — Чтобы не грустила.
— А это от меня, — Вовка сунул мне рисунок, где жёлтое солнце улыбалось во весь лист. — Тётя Лена самая добрая на свете.
И снова слёзы. Но уже не горькие, а какие-то тёплые.
— Спасибо, мои хорошие, — прижала я детей к себе.
— А мы тебя любим, — серьёзно сказала Маша. — Правда, пап?
— Правда, — кивнул Серёжа. — Очень любим. И поэтому хотим, чтобы ты была счастливая.
— Я счастливая, — сказала я, и это тоже была правда. Странная, неожиданная правда.
— А давайте чай с тортиком пить! — предложил Вовка. — У нас же ещё наполеон остался!
— В восемь вечера торт? — ужаснулась я.
— А что такого? — пожал плечами Серёжа. — Сегодня особенный день.
— Какой особенный?
— Тот, когда тётя Лена разрешила себе поплакать.
Мы сидели на кухне, пили чай с наполеоном, дети рассказывали какие-то небылицы про воспитательницу в садике, а я думала о том, что, наверное, впервые за много лет чувствую себя не функцией, а живым человеком. Человеком, которому можно быть грустно, можно устать, можно попросить о помощи.
— Серёж, — сказала я, когда дети убежали играть. — Про няню... Может, действительно поищем кого-то?
Брат улыбнулся — впервые за этот вечер.
— Поищем. А ты в субботу никуда не поедешь. Будешь спать до обеда.
— А дети?
— А дети проведут день с папой. Научимся наконец нормально друг с другом общаться.
Я кивнула. Представила, как завтра проснусь не в семь утра, а когда захочется. Как буду лежать в постели, никого не торопя, ни о чём не думая. Как схожу в кафе одна, закажу капучино и буду читать книжку. Или не читать. Просто сидеть и смотреть в окно.
— Знаешь, — сказала я, — а ведь я давно не помню, чего сама хочу.
— Так вспомни.
— А если не получится?
— Получится, — уверенно сказал Серёжа. — У тебя целая жизнь впереди, чтобы это выяснить.
В детской затихли голоса. Маша с Вовкой, наверное, уснули. А мы сидели на кухне, пили остывший чай, и я впервые за долгое время не думала о завтрашних делах. Думала о том, как хорошо, что есть люди, которые могут спросить: "А ты сама-то как?" И подождать настоящего ответа.
Думала о том, что помогать другим — это прекрасно. Но иногда помощь нужна тому, кто привык всех спасать, но забыл, как спасать себя. И что в этом нет ничего стыдного.
— Серёж, — сказала я, когда он собирался уходить. — Спасибо.
— За что?
— За то, что спросил.
Он обнял меня на прощание — крепко, по-братски. И я подумала, что завтра будет новый день. День, когда я попробую быть не только опорой для всех, но и человеком, у которого есть право на слабость. На усталость. На помощь.
И это, наверное, было самое важное открытие в моей жизни.