Ключи звякнули в замке в половине десятого. Я застыла над кастрюлей с остывшим борщом, прислушиваясь к знакомым звукам: осторожные шаги в прихожей, шуршание куртки, которую Лера пытается повесить тише обычного. Как будто это что-то изменит.
— Где ты была? — Голос мой прозвучал холоднее, чем я планировала.
Молчание. Только скрип половиц — идёт к себе, надеется проскочить мимо кухни незаметно. Да уж, размечталась.
— Лера! — Я выключила газ под кастрюлей резче, чем нужно. — Я с тобой разговариваю!
Появилась в дверном проёме, сутулая, с рюкзаком на одном плече. Четырнадцать лет, а выглядит как провинившийся щенок. И злит это меня ещё больше.
— Ну где ты шляешься до десяти вечера? У нас есть договорённости или нет?
— Я... у Насти была. Делали проект по истории.
— Ага, проект. — Я вытерла руки о полотенце, пытаясь сдержать раздражение. — А почему телефон не отвечал?
— Разрядился.
— Лера, мне тридцать два года, а не семь. Хватит врать.
Она дёрнула плечом, опустила глаза. В её позе было что-то такое отстранённое, словно она была здесь, но мыслями витала где-то далеко. И это окончательно вывело меня из себя.
— Ты вообще соображаешь, что происходит? — Голос мой становился всё громче. — Я тут весь день вкалываю, чтобы мы с тобой жили нормально, прибегаю домой, готовлю ужин, а ты где-то болтаешься непонятно с кем!
— Мам...
— Не "мам" мне! Уроки сделала? Нет, конечно! Завтра опять двойки принесёшь, а потом будешь стоять и моргать глазками, когда училка звонить будет!
Лера молчала, сжимая лямку рюкзака. На лице — привычная маска безразличия, которая бесила меня больше всего на свете. Как будто мои слова отскакивают от неё, как горох от стены.
— Скажи хоть что-нибудь! Или ты вообще плевать хотела на то, что я тут переживаю?
— А что ты хочешь услышать? — Голос у неё был тихий, но в нём прозвучало что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.
— Хочу услышать, что ты понимаешь, как я устаю! Что понимаешь — у нас нет папы, который будет тебя контролировать, есть только я! И я не могу быть везде одновременно!
— Понимаю.
— Ну и что ты делаешь с этим пониманием? — Я шагнула к ней ближе, и она инстинктивно подалась назад. — Приходишь домой когда захочешь, врёшь мне в глаза, в школе творится чёрт знает что...
— Мам, я не хочу с тобой ссориться.
— А я хочу, по-твоему? — Меня уже несло, как на американских горках. — Думаешь, мне нравится быть злой тёткой, которая постоянно на тебя орёт? У меня тоже есть своя жизнь, между прочим!
Тишина повисла в кухне, тяжёлая и липкая. Лера стояла, опустив голову, а я чувствовала, как внутри меня всё кипит и переливается через край. Хотелось трясти её за плечи, кричать ещё громче, пока она не поймёт, наконец, что я не враг ей.
— И почему молчишь? — не выдержала я. — Скажи что-нибудь! Объяснись!
— А зачем? — подняла она голову, и я увидела её глаза. Не равнодушные, как думала. Полные слёз, которые она упорно сдерживала. — Всё равно ты уже решила, что я плохая.
— Лера...
— Мам, я просто боюсь, что ты мной разочарована.
Фраза упала между нами, как камень в воду. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Не те слова, которыми я привыкла отвечать в таких ситуациях.
— Что?
— Я боюсь тебя расстроить ещё больше. — Голос у неё дрожал. — Ты уже такая усталая всегда, такая... злая. А когда я прихожу домой, ты становишься ещё более злой. И я думаю — может, лучше не приходить?
У меня внутри что-то оборвалось. Не гнев — он куда-то исчез, растворился. А что-то другое, более важное.
— Лер...
— Я не хочу, чтобы ты думала, что у тебя дочь-дура. Поэтому и вру иногда. Ну не могу я тебе сказать, что сижу у Насти, потому что дома мне страшно. Что мне кажется — ты меня не любишь больше.
Слёзы покатились у неё по щекам, а я стояла как вкопанная. Когда это произошло? Когда я стала той самой мамашей, которая только и умеет, что кричать? Когда мы с Лерой стали чужими людьми, живущими в одной квартире?
— Садись, — прошептала я.
— Мам, я лучше к себе пойду...
— Лерочка, садись. Пожалуйста.
Она села на край стула, готовая в любую секунду сбежать. А я опустилась рядом, на свой обычный стул, где каждый вечер ужинала в одиночестве, потому что дочь либо «не голодная», либо «поела уже».
— Знаешь, когда я была беременная тобой, — начала я тихо, — я постоянно разговаривала с животом. Рассказывала, какая у нас будет жизнь. Я была такая молодая, глупая... Думала, всё будет просто.
Лера вытерла нос рукавом толстовки, не отводя от меня глаз.
— А потом ты родилась. Маленькая такая, сморщенная, кричала так, что весь роддом сходил с ума. — Я улыбнулась, вспомнив. — И я подумала: «Господи, что же я наделала? Как я буду одна с ней справляться?»
— Ты сожалеешь, что я родилась?
— Боже, Лер, конечно нет! — Я протянула руку, дотронулась до её пальцев. Холодные. — Но я сожалею, что стала такой... злой. Что мы с тобой стали так мало разговаривать по-настоящему.
— Ты всегда занятая.
— Да, занятая. Работа, быт, деньги... А ты растёшь, и я даже не замечаю. Только когда ты делаешь что-то не так, тогда обращаю внимание.
Мы сидели молча. За окном шумели машины, кто-то хлопнул дверью в подъезде, а у нас в кухне было тихо. Даже холодильник перестал гудеть.
— Лер, а ты правда боишься домой приходить?
Она кивнула, не поднимая глаз.
— А чего именно боишься?
— Что ты опять будешь кричать. Что я что-то не так сделала. Что ты устала из-за меня и... жалеешь, что у тебя есть дочь.
Внутри у меня всё сжалось в тугой комок. Вот оно — что я наделала своими криками, упрёками, вечным недовольством. Вместо дома создала место, куда ребёнок боится возвращаться.
— А знаешь, чего я боюсь? — спросила я. — Что ты вырастешь и будешь думать, что у тебя была плохая мама. Что я тебя не любила.
— А любишь?
Вопрос прозвучал так просто, детски. И я поняла — она правда не знает. Моя собственная дочь не знает, люблю ли я её.
— Лерочка, ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. Когда я прихожу с работы злая, это не из-за тебя. Это из-за того, что я боюсь не справиться. Боюсь, что не смогу дать тебе всё, что нужно. Что ты будешь хуже учиться, чем дети с папами. Что я тебя упущу.
— Но ты же меня не упускаешь. Я рядом.
— Рядом, но мы не разговариваем. А я так хочу знать, что у тебя там происходит. Не только с уроками — с тобой. Что ты чувствуешь, о чём думаешь, что тебе важно.
Лера вытерла глаза и впервые за весь вечер улыбнулась.
— Можно я тебе расскажу про сегодня?
— Конечно.
— Я действительно была у Насти. Но не проект делали. У неё родители опять ругались, она плакала. А я не знала, что ей сказать. И подумала — а вдруг у нас дома то же самое начнётся? Вдруг ты меня тоже бросишь, как её папа?
— Лер, я тебя никогда не брошу. Никогда. Даже если буду злиться — это не значит, что я перестану тебя любить.
— Правда?
— Правда. Но знаешь что? Давай попробуем меньше злиться. Я — меньше кричать, а ты — больше рассказывать. Идёт?
Она кивнула и вдруг обняла меня. Просто так, крепко, как в детстве. И я почувствовала, как что-то важное встало на свои места.
— Мам, а борщ холодный?
— Холодный. Но я могу разогреть.
— Давай вместе поедим. И ты мне расскажешь про работу, а я — про школу. Честно расскажу.
— Давай.
Я встала разогревать ужин, а Лера пошла мыть руки. И впервые за много месяцев в нашей кухне было не тихо от недосказанности, а тихо от покоя. Того покоя, который бывает, когда люди наконец перестают бояться услышать правду друг о друге.
— Мам, — сказала Лера, возвращаясь, — а можно я завтра приведу Настю? Она хочет посмотреть, как у нас.
— А как у нас?
— Хорошо, — улыбнулась она. — У нас хорошо.