Аня летела из школы, а не шла. Впервые за долгое время земля не держала её. Сегодня на литературе Макс, читая стихи, так посмотрел на неё, что у Ани внутри всё оборвалось и ухнуло в звенящую пустоту. Он, конечно, нравился всем девчонкам. Атлет, красавец, сын какого-то военного чина — гремучая смесь, от которой теряли голову. И вот этот взгляд, предназначенный только ей. Всё, решила Аня, это судьба. На 8 Марта он точно подарит ей что-то особенное.
Она влетела в квартиру, готовая поделиться своим счастьем, но споткнулась о густую, вязкую тишину. Тишина была хуже крика. Крики хотя бы означали, что людям не всё равно. А эта тишина была мёртвой.
Мать сидела на кухне, механически перебирая гречку на столе. Отец стоял у окна, глядя во двор, и его спина была напряжена, как струна.
— Я дома, — сказала Аня, и её голос прозвучал неуместно громко.
— Видим, — бросил отец, не оборачиваясь.
Мать подняла на неё глаза. Пустые, выцветшие, с красными прожилками. «Опять плакала», — с раздражением подумала Аня. Ей вдруг стало стыдно за своё дурацкое счастье, за Макса, за весну, которая стучалась в окна, пока здесь, в этой квартире, царила вечная мерзлота.
— Вы опять? — спросила она, уже зная ответ.
— Аня, не начинай, — устало сказала мать. — Иди делай уроки.
— Нет, не пойду. Я хочу знать. Вы разводитесь? Просто скажите мне, да или нет?
Отец резко обернулся. Его лицо было серым, незнакомым.
— А если и так? Что это изменит? Ты уже взрослая, должна понимать. Люди иногда... перегорают.
— Перегорают? — Аня почувствовала, как внутри закипает злая, горькая обида. — Это лампочки перегорают! А вы — семья. Или были ею? Вы уже всё решили, да? Поделили имущество, собаку, меня? С кем я останусь, не подскажете? А то мне, может, вещи уже собирать?
— Прекрати паясничать! — рявкнул отец.
— А я не паясничаю! Я жить так больше не могу! В этом вашем молчаливом аду! Если вы друг другу так осточертели, то знайте: вы мне тоже! Оба! — выкрикнула она, чувствуя, как дрожат губы.
Она развернулась, на ходу натягивая куртку, и выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что в подъезде, кажется, зазвенели стёкла.
Вечерний мороз ударил в лицо. Хотелось выть, но слёз не было. Куда идти? К подругам? Рассказывать, что её идеальная семья, которую она так старательно рисовала перед всеми, оказалась карточным домиком? Нет.
Она шла, не разбирая дороги, пока ноги не привели её на старую спортплощадку за школой. Там, на турнике, подтягивался кто-то знакомый. Лёша из параллельного. Он не был похож на Макса. Тихий, немного нескладный, всегда с книжкой.
Он спрыгнул на землю, заметив её.
— Привет. Замёрзла?
Аня только мотнула головой. Говорить не было сил.
— Поругалась с предками? — он усмехнулся беззлобно. — Знакомая песня. Мои так виртуозно разводились, что могли бы мастер-классы давать.
Аня удивлённо посмотрела на него. Он говорил об этом так просто, будто о погоде.
— Они развелись? — тихо спросила она.
— Ага. Год назад. Сначала я тоже думал, что конец света. Из дома сбегал. Думал, может, пока ищут, помирятся. Горе сближает людей, ну и всё такое.
— И что? Помирились? — с надеждой спросила Аня.
Лёша покачал головой.
— Нет. Нашли меня через два дня в подвале соседнего дома. Отмывали потом от запаха плесени неделю. А через месяц отец съехал. Но знаешь что? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Стало тихо. Никто больше не орёт. И мама… она снова начала смеяться. Не сразу, конечно. Но начала.
Они помолчали. Звёзды на тёмном небе казались ледяными иголками.
— Пойдём, — сказал вдруг Лёша. — Замёрзнешь насмерть. Я тебя чаем напою. Горячим. С лимоном.
— А твоя мама? — испугалась Аня.
— А мама не будет против. Она у меня хирург. Понимающая.
Они шли молча. Лёшин дом оказался дальше, в старой пятиэтажке. В квартире пахло лекарствами и выпечкой. Его мама — худая, уставшая женщина с добрыми глазами — лишь кивнула Ане и скрылась в своей комнате.
— Она после дежурства, — пояснил Лёша, ведя Аню на кухню.
Он поставил чайник, достал чашки, нарезал лимон. Его движения были спокойными и уверенными. Рядом с ним тревога Ани потихоньку отступала.
— Знаешь, — сказал он, пододвигая ей чашку с дымящимся чаем, — самое поганое в этом всём — это когда они молчат. И делают вид, что всё в порядке. Для тебя. А ты ведь не идиотка, ты всё чувствуешь. И от этого вранья ещё тошнее, чем от криков.
Аня кивнула, глотая обжигающий чай и слёзы, которые наконец-то появились.
— Так что ты будешь делать? — спросил он.
— Не знаю. Я им сказала, что ненавижу их.
— Иногда это надо сказать, чтобы они услышали. Не то, что ты их ненавидишь, а то, что тебе больно.
Они просидели на кухне, наверное, час. Говорили обо всём — о книгах, о музыке, об учителях. Аня впервые за весь день почувствовала, что может дышать полной грудью.
— Мне, наверное, пора, — сказала она, когда часы пробили одиннадцать.
— Провожу.
У подъезда она остановилась.
— Лёш… спасибо.
— Да не за что, — он пожал плечами. — Если что, я на спортплощадке почти каждый вечер. Турники — лучшее лекарство от дурных мыслей.
Она кивнула и скользнула в подъезд.
В квартире горел свет. Родители сидели на кухне. Так же, как и несколько часов назад, но теперь они смотрели не в разные стороны, а друг на друга. На столе стояли две нетронутые чашки чая.
— Аня, — начала мама, но голос её сорвался.
Отец встал, подошёл к Ане. Она впервые увидела в его глазах не злость, а растерянность и страх.
— Мы… мы тебя по всему городу искали. В больницы звонили…
Аня смотрела то на отца, то на мать. На их измученные, постаревшие за один вечер лица. И та злость, что кипела в ней, ушла. Осталась только огромная, всепоглощающая усталость.
— Я была у друга, — тихо сказала она. — Мы пили чай.
Она прошла в свою комнату, не дожидаясь вопросов. Рухнула на кровать и мгновенно уснула.
Утром 8 Марта её разбудил запах кофе. На кухне родители сидели вместе. Мама была без макияжа, но почему-то выглядела лучше, чем обычно. Спокойнее.
— С праздником, дочка, — сказал отец, и в его голосе не было металла. Он протянул ей маленькую коробочку. — Это тебе. От нас.
Аня открыла. Внутри лежали тонкие серебряные серёжки. Простые, но очень изящные.
— Мы вчера… много говорили, — начала мама, осторожно подбирая слова. — Наверное, впервые за много лет. По-настоящему.
— Мы не обещаем, что всё сразу станет как раньше, — подхватил отец. — Ремонт — дело долгое. Особенно капитальный. Но мы решили, что… надо попробовать. Если ты, конечно, нам поможешь.
Аня посмотрела на серёжки в своей ладони, потом на родителей. Они смотрели на неё с надеждой и страхом. И она поняла, что Лёша был прав. Иногда нужно дойти до самого края, чтобы захотеть вернуться.
— Помогу, — улыбнулась она. — Только давайте без пыльных обоев.
Днём, когда она выходила из дома на встречу с Лёшей, в подъезде она столкнулась с Максом. Он держал в руках одинокую розу в целлофане.
— О, Аня, привет. А я тебя ищу. Это… тебе, — пробормотал он, протягивая цветок.
Аня посмотрела на розу, потом на него. И ничего не почувствовала. Пустота, которая ещё вчера звенела от восторга, была заполнена чем-то другим. Тёплым, спокойным и настоящим.
— Спасибо, Макс, — сказала она, принимая цветок. — Но я спешу.
Она вышла на улицу. Вдалеке, у спортплощадки, её уже ждал Лёша. И Аня, оставив розу на скамейке у подъезда, пошла ему навстречу.
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
— Лев Толстой, «Анна Каренина»