Наследство

– Значит, дом достанется Машке? После всего, что я для тебя сделала? – Анна Петровна с ненавистью смотрела на свою умирающую мать.

Екатерина Ивановна лежала на высоких подушках – маленькая, высохшая, с пожелтевшей кожей и запавшими глазами. Рак поджелудочной не оставлял шансов. Врачи говорили – осталось несколько недель, может, месяц.

– Аня, не кричи, – голос старушки был едва слышен. – Я всё решила. Дом отойдёт Марии. А тебе – дача и сберкнижка.

– Дача?! – Анна всплеснула руками. – Эта развалюха в Заречье? Да её и продать-то нельзя – земля не оформлена! А сберкнижка? Там копейки! А дом в центре города – это миллионы!

– Дом построил твой отец для обеих дочерей, – твёрдо сказала Екатерина Ивановна. – И я хочу, чтобы обе мои девочки имели крышу над головой.

– У меня есть крыша! – Анна сжала кулаки. – Я живу с тобой в этом доме тридцать лет! Ухаживаю за тобой! А Машка? Где она была все эти годы? В своей Москве, делала карьеру! Раз в год приезжала на два дня – и снова исчезала!

– Маша звонила каждую неделю, – тихо возразила мать. – И деньги присылала регулярно.

– Деньги! – Анна презрительно скривилась. – Откупалась! А кто таблетки тебе давал? Кто врачей вызывал? Кто ночами не спал, когда тебе плохо было?

Екатерина Ивановна прикрыла глаза. Сил спорить не было. Да и бесполезно это – переубеждать Анну. Всегда была упрямой, с детства. Вся в отца.

– Я всё решила, – повторила она. – Завещание уже у нотариуса.

Анна резко встала, опрокинув стул.

– Ну и пожалуйста! Только не жди, что я буду за тобой ухаживать! Нанимай сиделку на Машкины деньги!

Она выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью. Екатерина Ивановна вздохнула. Как же тяжело... Неужели нельзя просто проститься с миром по-человечески? Без этих скандалов, без дележа имущества, которое ей самой уже не нужно?

Всё началось двадцать лет назад, когда Мария, младшая дочь, окончила институт и объявила, что уезжает в Москву.

– Мам, пойми, здесь нет перспектив, – говорила она, собирая чемодан. – В нашем городке что? Завод да три НИИ. А я хочу расти, развиваться.

Анна, старшая, тогда уже была замужем за Виктором, работала бухгалтером в ЖЭКе. Жили они в родительском доме – большом, старом, требующем постоянного ремонта. Отец к тому времени уже пять лет как умер – сердце. Екатерина Ивановна осталась одна с двумя дочерьми.

– Езжай, если хочешь, – сказала она тогда Марии. – Только не забывай нас.

Мария не забывала. Звонила каждую неделю, приезжала на праздники. Первые годы было трудно – снимала угол, работала на трёх работах. Потом встретила Олега, вышла замуж. Жизнь наладилась – хорошая должность в крупной компании, квартира в ипотеку, машина.

А потом случился тот скандал. Анна с Виктором разводились – тяжело, со скандалами, с дележом имущества. Виктор пил, изменял, но уходить не хотел – знал, что половина дома ему не светит, дом был записан на Екатерину Ивановну.

Мария приехала поддержать сестру. И вдруг выяснилось, что Виктор уже два года крутит роман с её школьной подругой Светкой. Мария не сдержалась – высказала всё, что думает о нём. Виктор, пьяный, бросился с кулаками. Анна встала между ними – защищать не то сестру, не то мужа, она сама потом не могла вспомнить. Получила удар в лицо, упала, ударилась головой о край стола.

Сотрясение мозга, сломанный нос, сорок дней больничного.

Виктора забрала милиция. Развод оформили быстро – даже делить особо было нечего, кроме старого "Москвича" и гаража.

Мария предложила сестре уехать с ней в Москву.
– Аня, зачем тебе этот город, эти воспоминания? Поехали со мной. Снимем тебе квартиру, найдём работу. Начнёшь новую жизнь.

Анна отказалась наотрез.
– И мать на кого оставить? Ей пятьдесят пять, на пенсии, здоровье никудышное.

– Мама может поехать с нами, – настаивала Мария. – В Москве врачи лучше, лекарства доступнее.

– Нет, – отрезала Анна. – Это наш дом. Здесь папа похоронен. Здесь вся наша жизнь.

Мария уехала одна. А через месяц Анна позвонила ей с обвинениями:
– Это ты во всём виновата! Если бы не твои подстрекательства, мы бы с Витей помирились!

– Аня, о чём ты? Он же избил тебя!

– Он был пьяный! А ты его специально провоцировала! Знала, что он заводится с полоборота!

Мария не понимала – то ли это последствия сотрясения, то ли Анна действительно так думает. Но с тех пор их отношения разладились окончательно. Мария по-прежнему звонила матери, присылала деньги. Но с сестрой почти не общалась – только по необходимости, сухо, формально.

Екатерина Ивановна смотрела в окно на опадающие листья. Осень... Её последняя осень. Как странно осознавать, что больше никогда не увидишь, как распускаются почки весной, как цветёт сирень, как краснеют яблоки в саду.

Телефон на тумбочке зазвонил. Екатерина Ивановна с трудом дотянулась до него.

– Мамочка, как ты? – голос Марии, тревожный, нежный.

– Нормально, доченька, – солгала старушка. Зачем расстраивать? – Таблетки помогают, боли меньше.

– Я взяла отпуск, приеду послезавтра. На две недели.

– Зачем, Машенька? У тебя работа, семья...

– Олег справится, он же на удалёнке работает. А Димка в лагере сейчас, потом у бабушки побудет, у Олеговой мамы.

Екатерина Ивановна улыбнулась. Внуку уже двенадцать – как быстро летит время. Жаль, что она не увидит, как он вырастет, окончит школу, институт...

– Мам, ты там с Аней... поговорила? – осторожно спросила Мария.

– Да, – вздохнула старушка. – Она... не очень хорошо восприняла.

– Я так и думала, – в голосе Марии слышалась усталость. – Мам, может, не надо этого всего? Оставь дом ей. Мне правда не нужно.

– Нет, Маша, – твёрдо сказала Екатерина Ивановна. – Я всё решила. Дом будет твой. Ты вложила в него не меньше Ани – все эти годы присылала деньги на ремонт, на коммуналку. И потом... тебе нужна будет крыша над головой. Мало ли что в жизни случится.

– У меня есть квартира, мам.

– В ипотеку. А дом – это надёжно. Земля, стены, корни.

Мария вздохнула. Спорить с матерью было бесполезно – такая же упрямая, как Анна. Вернее, это Анна такая же упрямая, как мать.

– Хорошо, мам. Как скажешь. Я приеду послезавтра, встречать не надо, возьму такси из аэропорта.

– Доченька, – вдруг сказала Екатерина Ивановна, – привези фотоальбомы. Те, старые, что я тебе отдала, когда ты замуж выходила.

– Хорошо, мамочка. Обязательно.

Анна не разговаривала с матерью два дня. Приносила еду, лекарства, молча ставила на тумбочку и уходила. Екатерина Ивановна не пыталась начать разговор – знала, бесполезно. Дочь должна остыть, успокоиться.

На третий день Анна всё-таки не выдержала.
– Я наняла адвоката, – с порога объявила она. – Будем оспаривать завещание.

– На каком основании? – спокойно спросила Екатерина Ивановна.

– На основании того, что ты не в своём уме! – отрезала Анна. – Отдать дом дочери, которая носа сюда не кажет годами! Это ненормально!

– Аня, – устало сказала мать, – я в здравом рассудке. Два независимых врача это подтвердят, если потребуется. И нотариус всё оформил по закону.

– Закон! – фыркнула Анна. – А по совести как? Я тридцать лет с тобой жила! Ухаживала! А теперь должна съехать, да?

– Тебя никто не гонит, – покачала головой Екатерина Ивановна. – Дом большой, места хватит всем. Вы с Машей можете жить здесь вместе.

– С Машкой? – Анна скривилась, будто разжевала лимон. – Да я её видеть не могу! Она мне всю жизнь испортила!

– Чем же? – удивилась мать.

– Всем! Всегда была любимицей – и твоей, и папиной! Всегда получала лучшее! Ей – новые платья, мне – обноски! Ей – институт в областном центре, мне – ПТУ в соседнем районе! Ей – московская карьера, мне – прозябание в этой дыре!

Екатерина Ивановна смотрела на дочь с изумлением. Неужели Анна действительно так думает? Неужели все эти годы носила в себе эту обиду?

– Аня, милая, всё было совсем не так, – тихо сказала она. – Мы с отцом любили вас одинаково. Просто вы разные. Ты всегда была практичной, приземлённой. А Маша – мечтательницей, фантазёркой. Ты сама выбрала ПТУ – говорила, что хочешь быстрее начать работать, деньги зарабатывать. А Маша грезила институтом с детства.

– Конечно, – горько усмехнулась Анна. – Оправдывай её. Всегда оправдывала. А теперь ещё и дом ей отписала. Последнее отняла!

Она выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью. Екатерина Ивановна закрыла глаза. Как же тяжело... Неужели нельзя просто уйти спокойно, с миром в душе? Неужели обязательно нужны эти ссоры, эта злоба, эта боль?

Мария приехала, как и обещала, через два дня. Такси остановилось у ворот старого дома – двухэтажного, с мезонином, с резными наличниками. Когда-то это был один из лучших домов в городе – дед Марии, известный врач, построил его ещё до революции. Каким-то чудом дом не национализировали в советское время – может, потому что дед лечил всё партийное руководство города и области.

Мария стояла у калитки, не решаясь войти. Здесь прошло её детство, здесь она выросла, отсюда уехала в большую жизнь. И сюда же возвращалась – каждый год, на несколько дней, с подарками, с московскими гостинцами, с рассказами о столичной жизни.

Калитка скрипнула – на пороге стояла Анна. Осунувшаяся, с глубокими морщинами вокруг рта, с седыми прядями в тёмных волосах. В свои пятьдесят выглядела на все шестьдесят пять.

– Явилась, – констатировала она вместо приветствия. – Наследство делить?

– Здравствуй, Аня, – спокойно ответила Мария. – Я приехала к маме. Как она?

– Плохо, – отрезала Анна. – Врачи говорят – недели две осталось. Может, меньше.

Мария побледнела. Она знала, что мать умирает – но так быстро? Две недели?

– Я... я думала, у нас ещё есть время, – пробормотала она.

– Нет у нас никакого времени, – Анна отступила, пропуская сестру в калитку. – Проходи. Она тебя ждёт.

Мария поднялась на крыльцо, вошла в дом. Всё то же – старая мебель, выцветшие обои, скрипучие половицы. Запах – смесь лекарств, старости и почему-то яблок. Мама всегда любила яблоки – каждую осень варила варенье, компоты, мочила в бочках.

Екатерина Ивановна лежала в своей комнате – маленькой, светлой, с окнами в сад. Увидев дочь, слабо улыбнулась:
– Машенька... приехала...

Мария бросилась к кровати, обняла мать – осторожно, боясь причинить боль. Такая маленькая, такая хрупкая... Когда она успела так состариться?

– Мамочка, я здесь. Я с тобой.

– Привезла? – спросила Екатерина Ивановна.

– Да, – Мария достала из сумки старые фотоальбомы в потёртых обложках. – Вот, всё как ты просила.

Старушка с трудом приподнялась на подушках.
– Помоги мне сесть. И позови Аню.

Мария помогла матери устроиться поудобнее, подложила подушки под спину. Позвала сестру – та вошла неохотно, встала у двери.

– Девочки мои, – Екатерина Ивановна говорила тихо, с паузами, собирая силы. – Сядьте рядом. Обе.

Мария послушно села на край кровати. Анна помедлила, но тоже подошла, опустилась на стул.

– Я хочу... показать вам кое-что, – старушка открыла первый альбом. – Вот, смотрите. Это вы – маленькие.

На пожелтевшей фотографии – две девочки в одинаковых платьицах. Старшей лет пять, младшей – около трёх. Обнимаются, смеются.

– Вы так любили друг друга, – с грустной улыбкой сказала Екатерина Ивановна. – Аня, ты всегда защищала Машу. Помнишь, как побила соседского мальчишку, когда он отнял у неё куклу?

Анна молчала, но Мария заметила, как дрогнули её губы.

– А вот, – Екатерина Ивановна перевернула страницу, – ваш первый день в школе. Аня, ты в пятый класс пошла, а Маша – в первый. Ты сама заплела ей косички, помнишь? Сказала: "Я сделаю лучше, чем мама".

Анна отвернулась к окну. Плечи её подрагивали.

– А вот это, – старушка показала ещё одну фотографию, – день, когда папа привёз пианино. Для обеих. Но играть научилась только Маша. Аня, ты сказала тогда: "Пусть она играет, у неё лучше получается. А я буду слушать".

Мария смотрела на фотографии и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Детство, беззаботное, счастливое. Когда они с сестрой были не просто родственницами – лучшими подругами.

– Что случилось с нами, девочки? – тихо спросила Екатерина Ивановна. – Когда вы перестали любить друг друга?

Анна резко встала.
– Хватит этих манипуляций! Старыми фотографиями меня не разжалобишь! Факт остаётся фактом – ты отписала дом Машке, а мне оставила жалкие крохи!

– Аня, – мягко сказала мать, – присядь. Пожалуйста. Я хочу тебе кое-что показать.

Анна помедлила, но села обратно. Екатерина Ивановна достала из-под подушки конверт.

– Вот, – она протянула его старшей дочери. – Прочти.

Анна нехотя взяла конверт, достала сложенный лист бумаги. Развернула, пробежала глазами. Лицо её изменилось – удивление, недоверие, шок.

– Что это? – хрипло спросила она.

– Результаты обследования, – спокойно ответила Екатерина Ивановна. – Маша унаследовала от меня ту же мутацию гена BRCA1. Высокий риск рака груди и яичников. У тебя этой мутации нет – мы проверяли, помнишь, десять лет назад?

Мария побледнела.
– Мама, о чём ты?

– О том, доченька, что у тебя та же генетическая поломка, что и у меня. И у моей матери, твоей бабушки. Она умерла от рака груди в сорок два. Я продержалась дольше – до семидесяти восьми. А у тебя... у тебя впереди ещё много лет. Но риск очень высок.

– И что? – не поняла Анна. – При чём тут дом?

– При том, Аня, что твоей сестре предстоит тяжёлый путь. Возможно, операции. Возможно, химиотерапия. Возможно, она не сможет работать какое-то время. Ей нужна будет финансовая подушка безопасности. Дом – это актив. Его можно продать, если понадобятся деньги на лечение.

Мария сидела, оглушённая новостью. Она знала о семейной истории рака, конечно. Но никогда не думала, что сама может быть носителем мутации.

– Почему ты не сказала мне раньше? – тихо спросила она мать.

– Не хотела пугать раньше времени, – Екатерина Ивановна погладила дочь по руке. – Мы сделали тест два года назад, помнишь? Когда ты приезжала на мой день рождения, и мы сдавали кровь на онкомаркеры.

Мария помнила. Мать тогда настояла, чтобы они обе сдали анализы – "для профилактики".

– И с тех пор ты знала... и молчала?

– Я искала правильный момент, – вздохнула старушка. – А потом... потом у меня самой обнаружили рак. И стало не до того.

Анна сидела, опустив голову. Потом вдруг спросила:
– А я? Почему ты не беспокоишься обо мне?

– Потому что у тебя нет этой мутации, слава богу, – улыбнулась Екатерина Ивановна. – Ты унаследовала гены отца – крепкие, здоровые. Проживёшь до ста лет.

– А если... если я тоже заболею? – упрямо спросила Анна. – Мутации нет, но рак может быть у любого.

– Тогда Маша будет рядом, – твёрдо сказала мать. – Поможет тебе, как ты поможешь ей. Вы же сёстры. Родная кровь.

Анна молчала, глядя в окно. Потом вдруг сказала:
– Я не верю. Это всё... манипуляции. Ты всегда любила Машку больше. Всегда ей всё лучшее. А теперь ещё и дом.

Мария вздохнула. Сколько же обиды, сколько боли в душе сестры. Годами копилась, десятилетиями.

– Аня, – она осторожно коснулась руки сестры, – я не претендую на дом. Правда. Мне не нужно это наследство. У меня есть квартира, работа, муж, сын. Я справлюсь.

– Вот именно! – вскинулась Анна. – У тебя всё есть! А у меня что? Работа за копейки, комната в коммуналке, если отсюда съеду? Одинокая старость?

– Девочки, – устало сказала Екатерина Ивановна, – не ссорьтесь. Пожалуйста. Не хочу уходить с мыслью, что вы враги.

Она закрыла глаза. Сил больше не было. Разговор вымотал её окончательно.

Мария заметила, как побледнела мать.
– Мама, тебе плохо? Может, лекарство? Или врача вызвать?

– Нет, доченька, – слабо улыбнулась Екатерина Ивановна. – Просто устала. Оставьте меня, я посплю немного.

Сёстры вышли из комнаты. В коридоре Мария остановила Анну:
– Нам надо поговорить.

– О чём? – холодно спросила та. – Всё уже решено.

– Не всё, – покачала головой Мария. – Я отказываюсь от дома. Полностью. Он будет твой.

Анна недоверчиво посмотрела на сестру:
– Что за фокусы?

– Никаких фокусов. Я напишу отказ от наследства. Дом останется тебе.

– А если... если мама права? Если тебе понадобятся деньги на лечение?

– Справлюсь, – пожала плечами Мария. – У меня хорошая страховка, муж с нормальной зарплатой. В конце концов, квартиру можно продать, если припрёт.

Анна молчала, разглядывая сестру – будто впервые видела. Потом медленно сказала:
– Знаешь, я ведь правда тебя ненавидела. Всю жизнь. Думала – вот, уехала в свою Москву, делает карьеру, живёт в своё удовольствие. А я тут с матерью, с бытом, с проблемами.

– Я знаю, – кивнула Мария. – И понимаю. Наверное, на твоём месте я чувствовала бы то же самое.

– Но теперь... – Анна запнулась, – теперь я не знаю, что думать. Если ты правда больна...

– Я не больна, – мягко поправила Мария. – У меня просто высокий риск. Это разные вещи.

– Всё равно, – Анна покачала головой. – Это... страшно.

Они стояли в коридоре – две немолодые женщины, сёстры, когда-то близкие, а теперь почти чужие. Между ними – годы обид, недомолвок, зависти, ревности. И умирающая мать за стеной.

– Знаешь что, – вдруг сказала Анна, – давай не будем решать сейчас. Подождём... когда мамы не станет. Тогда и решим, как быть с домом.

Мария кивнула:
– Хорошо. Как скажешь.

Екатерина Ивановна умерла через десять дней – тихо, во сне. Просто не проснулась утром. Анна обнаружила это, когда принесла завтрак.

Похороны были скромными – как и хотела покойная. Немного людей – соседи, бывшие коллеги, несколько дальних родственников. Мария держалась стойко, поддерживала сестру, которая то рыдала, то впадала в оцепенение.

После похорон, вечером, они сидели на кухне – впервые за много лет вдвоём, без матери. Пили чай, молчали.

– Что будем делать с домом? – наконец спросила Анна.

– Я же сказала – отказываюсь от наследства, – пожала плечами Мария. – Дом будет твой.

– А если... – Анна запнулась, – если я не хочу, чтобы ты отказывалась?

Мария удивлённо подняла брови:
– Не поняла.

– Мама была права, – тихо сказала Анна. – Мы сёстры. Родная кровь. Этот дом – наш общий. Папа строил его для обеих дочерей.

– И что ты предлагаешь?

– Оставить всё как есть. По завещанию. Дом – тебе, дача и сберкнижка – мне.

– Но ты же сама говорила – дача развалюха, а на сберкнижке копейки.

– Да, – кивнула Анна. – Но я... я подумала. Может, мы могли бы... жить здесь вместе? Когда ты приезжаешь в город. А в остальное время я бы присматривала за домом. Как... как хранитель, что ли.

Мария смотрела на сестру с изумлением. Что произошло с вечно недовольной, вечно обиженной Аней?

– Ты серьёзно?

– Абсолютно, – Анна отвела глаза. – Я... я много думала эти дни. О нас, о маме, о прошлом. И поняла, что она была права. Мы слишком долго жили порознь. Слишком долго держали обиды. Пора... пора начать заново.

Мария молчала, не зная, что сказать. Потом осторожно спросила:
– А как же твои слова о том, что ты меня ненавидишь? Что не можешь видеть?

– Я соврала, – просто сказала Анна. – Себе в первую очередь. Легче ненавидеть, чем признать, что скучаешь. Что завидуешь. Что... любишь, несмотря ни на что.

Мария почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она встала, обошла стол, обняла сестру – неловко, боясь отторжения. Но Анна не оттолкнула – наоборот, крепко прижала к себе.

– Прости меня, Машка, – прошептала она. – За всё прости.

– И ты меня, – Мария гладила сестру по спине, чувствуя, как та дрожит. – За то, что уехала. За то, что не звонила чаще. За то, что не приезжала.

Они плакали – две немолодые женщины, сёстры, потерявшие мать и вдруг заново обретшие друг друга.

На следующий день они пошли на кладбище – отнести цветы на свежую могилу. Постояли молча, каждая думая о своём.

– Знаешь, – вдруг сказала Анна, – я нашла вчера в маминой тумбочке конверт. С надписью "Дочерям".

– И что там? – насторожилась Мария.

– Письмо. От мамы. Она написала его за месяц до смерти.

Анна достала из сумки конверт, протянула сестре:
– Прочти.

Мария развернула лист бумаги. Почерк матери – мелкий, аккуратный, с лёгким наклоном вправо.

"Мои дорогие девочки!

Когда вы будете читать это письмо, меня уже не будет рядом. Но я хочу, чтобы вы знали – я всегда буду с вами. В ваших сердцах, в ваших воспоминаниях, в ваших генах.

Я солгала вам обеим. Прости, Маша – у тебя нет никакой генетической мутации. Ты здорова. И проживёшь долгую, счастливую жизнь – я в этом уверена.

Прости и ты, Аня – я не любила Машу больше, чем тебя. Я любила вас обеих – одинаково сильно, всем сердцем. Просто вы такие разные, и любовь моя проявлялась по-разному.

Я знаю, вы не поймёте, зачем я солгала. Объясню. Я хотела, чтобы вы помирились. Чтобы снова стали сёстрами – не просто по крови, а по духу. Чтобы поняли – нет ничего важнее семьи, родных людей, тех, кто всегда будет рядом, что бы ни случилось.

Дом я завещала Маше не потому, что люблю её больше. А потому что знаю – она никогда не оставит тебя, Аня, без крыши над головой. Никогда не выгонит, не продаст дом, не лишит тебя наследства отца.

Я верю, что вы помиритесь. Что снова станете близки – как в детстве, когда были не разлей вода. Что поймёте – все обиды, вся ревность, вся зависть – это ничто по сравнению с родственной любовью.

Берегите друг друга. Поддерживайте в трудную минуту. Радуйтесь успехам друг друга. Будьте семьёй – настоящей, крепкой, любящей.

И помните – я люблю вас. Обеих. Всегда.
Ваша мама."

Мария дочитала письмо, подняла глаза на сестру:
– Она... она всё это придумала? Про мутацию, про риск рака?

– Похоже на то, – кивнула Анна. – Хитрая была, да? До последнего манипулировала.

– И ты... ты не злишься? – осторожно спросила Мария.

Анна пожала плечами:
– Злилась вчера, когда нашла письмо. А потом подумала – какая разница? Главное, что она добилась своего. Мы... мы ведь правда помирились, да?

Мария улыбнулась сквозь слёзы:
– Правда.

Они стояли у могилы матери – две сестры, две женщины, связанные не только кровью, но и общим прошлым, общими воспоминаниями, общей любовью.

– Что будем делать с домом? – спросила Мария.

– То, что я предложила вчера, – твёрдо сказала Анна. – Он твой по завещанию. Но мы обе будем там жить – ты, когда приезжаешь, я – постоянно. Как хранитель.

– Хранитель семейного очага, – улыбнулась Мария. – Мне нравится.

Они ещё постояли у могилы, потом медленно пошли к выходу с кладбища. Впереди был длинный разговор – о прошлом, о будущем, о том, как жить дальше. Но главное они уже поняли – жить нужно вместе. Поддерживая друг друга, помогая, прощая.

Как и хотела их мать.

Прошёл год. Мария приезжала в родной город каждые два месяца – на выходные, иногда на неделю. Привозила внука – Димка полюбил старый дом с мезонином, с садом, с чердаком, где можно было найти столько интересного.

Анна расцвела – похорошела, помолодела. Нашла новую работу – администратором в частной клинике, с нормальной зарплатой. Начала встречаться с врачом оттуда – вдовцом её возраста, интеллигентным, добрым.

Дом потихоньку преображался – сёстры вместе делали ремонт, обновляли мебель, высаживали новые деревья в саду.

Однажды, разбирая старые вещи на чердаке, они нашли коробку с письмами отца к матери – десятки конвертов, перевязанных выцветшей лентой.

– Смотри, – Анна достала одно из писем, – это папа писал маме, когда был в командировке в Ленинграде. В семьдесят шестом.

Они сидели на пыльном чердаке, читали письма родителей и плакали – от нежности, от любви, которая сквозила в каждой строчке.

– Знаешь, – вдруг сказала Анна, – я только сейчас поняла, что мама имела в виду. В своём письме.

– Что именно? – спросила Мария.

– Что нет ничего важнее семьи. Родных людей. Тех, кто всегда будет рядом, что бы ни случилось.

Мария кивнула:
– Да. Она была права. Как всегда.

Они сидели на чердаке старого дома – две сестры, две женщины, когда-то потерявшие друг друга, а теперь вновь обретшие. И где-то там, за гранью жизни и смерти, их мать улыбалась, глядя на них.

Её план сработал. Её девочки снова были вместе.