Готическая, кроссфольклорная и лесная песнь-исследование о самопринятии, апокалипсисе и умении выходить на свет.
Усаживайтесь поудобнее на веточке древнего дуба, разглаживайте складочки на своих антиоборотневых рубашонках, из крапивы сплетённых, поскольку я пришла рассказать вам сказку.
Сказка эта лесная, то зелёно-мшисто-болотная, то изумрудно-медово-кедровая. Мерцает бликами, звенит, пробегает прозрачными пальцами лесной души по древку дудочки. Вдалеке шумно накатывает на рогозный берег волна — это вздыхает Великая река, устав таить в кисельных недрах столь много секретов, подёрнутых рябью иллюзий, — тяжёлых, словно затонувший сундук, укутанный илом. Именно её загадку, загадку её берегов — Одного и Другого — и будут пытаться надкусить главные герои.
Они — классическая мнимо-контрастная парочка, он и она, она и он. Ойкью — чуточку а-ля Пеппи Длинныйчулок, если бы Пеппи Длинныйчулок была лесной душою, а папа её — не африканским королём, а сыном лесной дриады. Весёлая, находчивая, дерзкая (в том числе без надобности), нежная, ласковая, любопытная и любознательная, слегка пиратская и неуклюжая, любящая рыться и отламывать с хрустом — абсолютно обаятельная, в общем.
«Я говорю глупости, чтоб мне самой не было так грустно…»
Ещё она скрывает кое-что важное, или пугающее, или способное мир разрушить, или склизкие щупальца, фу — тут варианты какие угодно на самом деле: мы же не знаем, что именно скрыто — в общем, скрывает она все эти вероятности… под шарфиком.
А! Ещё она чуть ли не единственная, кого отпустил Лодочник.
Лодочника-то и пришёл звать Варн — тёмный, взъерошенный, почти мёртвый (только такие, впрочем, Лодочника и зовут), светящийся мраком отчаяния и изгойничества, да ещё и в странной рубашке. С другой стороны, чего хотеть от парнишки, мать которого по совместительству — Мать и Птиц, за последнее время напившаяся темноты, а отец — деревенский оборотень?
Поэтому мой смех обладает силой будить лес, только я редко смеюсь: мой отец был всегда угрюм, а я на него похож <…> Мы разнились, как различаются ветер и дождь, но она была моя мать, а я — её сын, и нам этого хватало, чтобы любить друг друга <…> Она целыми днями лежала неподвижно, но не спала, иногда плакала, иногда снова улыбалась, иногда громко пела, и весь пол в нашем доме, словно палая листва, устилали черные перья.
Сюжет, собственно, построен вокруг именно того, что Варн пришёл звать Лодочника и, более того, дозвался — но Ойкью Варна у Лодочника отвоевала. Хотя этот взъерошенный и в рубашке не просил. И, как и полагается инаковым детям, после перепалки и тычков, они сходятся на почве общего желания — простого, как сорванное яблоко: понять, почему всё так и не иначе, добраться туда, куда никто никогда ещё не и в целом подвергнуть переосмыслению существующий порядок вещей.
В процессе они встрянут в передряги, будут подвергнуты заклятиям, встретятся с болезненным прошлым, устроят лёгонький апокалипсис, разрушат одно жилище и начнут потихоньку принимать себя — столь странных, столь отличающихся, что невозможно забыть об этом ни на миг. Они даже сами себя, возможно, ощущают как дрожащие силуэты, что выведены тушью, тиной вен расползшейся по акварельной бумаге, в старом альбоме кого-то печального, черноволосого тоже, кочующего на лодчонке по бесконечной реке…
Самопринятие и апокалипсис будут отягощены необходимостью учиться доверять, защищать, заботиться, брать за руку неуверенного, возвращаться за споткнувшимся. Понятно, что Варн и Ойкью подружатся к финалу — так всегда и бывает у мнимо-контрастных парочек, а ещё они поймут, что важно помогать не только себе и другу, но и совсем другим, тоже отличающимся, тоже странным, но уже по-другому. Даже если помощь эта обернётся очевидными проблемами на слаженном исследовательском пути.
— Мы помогали Эх-хо, — буркнула Ойкью. — Потому что она маленькая и слабая и умеет только швыряться солнцами, зловеще хихикать и сводить с ума, а просить о помощи — нет.
Эта история, конечно, прежде всего сказка, с этого и начали, но ещё и песня — лесная, которую затягивают у костра. Густой переливчатый ритм текста (может быть, это лампа-лава?) наполнен звуком и цветом, эхом и отблесками, плеском и скрежетом старой цепи, дикими травами и гербариеподобными следами, что оставляют они в нашей душе под конец долгого лета. Ритм усилен постоянной сменой регистра — света на тень, тревоги на ураганный хохот, синей гуаши ночи — на пьяное забытьё жаркого стрекочущего полудня.
В самом воздухе висела мрачная холодная тревога, какая иногда воцаряется в мире в пасмурные осенние дни. Так ощущается холодный пот, и болезнь, и скрипящие зимние деревья.
Был весёлый летний день; небо жгло голубизной, листва деревьев горела зелёным, пропуская солнце, и весь мир был искристым, хризолитовым, полупрозрачным, как крылышко болотной стрекозы.
В атмосфере много фольклорного, ведьмовского, тягучего, словно мёд из рога дикого быка. Легенды и мифы вплетаются один в другой, сплетаясь, оплетая, путая, подобно густому плющу-ползунцу, и так создают суперобъёмное повествование-морок, мерцающе-невидимое, но хохочущее сквозь сны, как любит делать одна из героинь «Великой реки».
Из снов этих бывает непросто проснуться. Ещё сложнее — выйти.
И совсем уж сложно — задача под звёздочкой — всегда возвращаться к солнцу. Даже из подземелий, даже из самых-самых болотных глубин, из-под воды, из-под толщ; из леса, в котором слишком темно; из сердца, в котором слишком страшно и одиноко.
Но наши герои (и мы вслед за ними) выйдут. Хоть перед нами и немного готическая кроссфольклорная сказка плутания с долгими сценами, достойными созерцательных японских гравюр, потерявших насыщенность от времени и ветра, — но всё-таки сказка.
Текст: Дарья Анацко