— Проходите, чего застыли в дверях, не чужие вроде, — голос Светланы Ивановны, будущей свекрови, прозвучал обманчиво-ласково, но в нём уже звенели ледяные нотки.
Наташа, крепче сжимая ручку торта «Птичье молоко», шагнула через порог вслед за мужем. Пётр, её сорокалетний, солидный и обычно уверенный в себе Петя, как-то сразу сжался, входя в тесную прихожую родительской «двушки», пропахшей нафталином, валокордином и чем-то неуловимо кислым, казённым.
— Мам, привет. Это Наташа, — выдохнул он, пытаясь улыбнуться.
Светлана Ивановна, невысокая, сухопарая женщина с цепким, оценивающим взглядом маленьких тёмных глаз, смерила Наташу с головы до ног. Её взгляд скользнул по-простому, но элегантному платью, по уложенным в аккуратную причёску каштановым волосам, по лицу, которое сама Наташа считала миловидным, но не более. Пауза затянулась до неприличия. Казалось, в этой паузе взвешивали и оценивали всё: стоимость платья, качество туфель, наличие или отсутствие золотых украшений.
Наташа, которой было тридцать два, почувствовала себя школьницей на экзамене. Она выдавила из себя самую дружелюбную улыбку: — Здравствуйте, Светлана Ивановна. Очень приятно познакомиться. Это вам, к чаю.
Она протянула торт. Свекровь взяла коробку двумя пальцами, словно боясь испачкаться, и, не взглянув на неё, поставила на тумбу с телефоном.
— К чаю, значит, — процедила она. — Что ж, спасибо.
И тут, глядя не на Наташу, а куда-то сквозь неё, прямо в глаза своему сыну, она произнесла фразу, которая ледяным осколком вонзилась в самое сердце. Произнесла буднично, как будто констатировала факт погоды:
— Аллочка была лучше.
Воздух в прихожей мгновенно загустел. Наташа замерла, не веря своим ушам. Она ожидала чего угодно: холодности, настороженности, придирчивых вопросов. Но не такого прямого, безжалостного удара наотмашь с первой же секунды.
Пётр побагровел. — Мама! Ты что такое говоришь? Прекрати немедленно!
— А что я такого сказала? — Светлана Ивановна невинно вскинула поджатые брови. — Я сказала правду. Имею я право на своё мнение или уже нет? Аллочка была яркая, как жар-птица. Королева! А это… — она снова окинула Наташу пренебрежительным взглядом, — это… ну, в общем, проходите, раз пришли. Стол накрыт.
Она развернулась и прошествовала в комнату, оставив их в оглушительной тишине. Наташа почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Обида была такой острой, такой физически ощутимой, что на глаза навернулись слёзы. Ей захотелось развернуться и убежать. Убежать из этой квартиры, от этой злой женщины, от унижения.
Пётр схватил её за руку. Его ладонь была влажной. — Наташенька, прости, умоляю. Я не знаю, что на неё нашло. Она… она бывает сложной. Не обращай внимания, пожалуйста.
— Не обращать внимания? — шёпотом переспросила Наташа, чувствуя, как дрожит подбородок. — Петя, она меня сравнила с твоей бывшей женой мне же в лицо! В первую минуту знакомства!
— Она со зла, честное слово. Она Аллу терпеть не могла на самом деле, просто сейчас… из вредности. Пойдём, родная. Ради меня. Мы посидим часик и уйдём, я тебе обещаю.
Он смотрел на неё с такой мольбой, с такой виной во взгляде, что Наташа сглотнула ком в горле и кивнула. Она любила его. Любила этого большого, сильного мужчину, который сейчас выглядел растерянным мальчишкой. Она сделает это ради него. Но осколок уже засел глубоко.
За столом было ещё хуже. Комната, заставленная громоздкой советской мебелью, давила со всех сторон. На старой полированной «стенке» вперемешку с хрусталём стояли фотографии. Вот молодой Петя в армии. А вот он же, но уже с Аллочкой. Та обнимала его за шею, смеясь в камеру. Яркая блондинка с хищной улыбкой и вызывающим макияжем. «Жар-птица», — с горечью подумала Наташа.
Светлана Ивановна порхала вокруг стола, продолжая свою изощрённую пытку. — Угощайтесь, — она поставила перед Наташей тарелку с салатом «Оливье». — Это Петенькин любимый. Аллочка его, правда, по-другому делала. У неё рецепт был французский, от шеф-повара. Горошек брала только мозговых сортов, а колбасу заменяла отварным языком. Не то что я, по-простому, с «Докторской».
Пётр напряжённо резал курицу. — Мам, очень вкусный салат. Наташа тоже его любит. Спасибо.
— Да что вы понимаете, молодёжь, — отмахнулась свекровь. — Вот Аллочка, та разбиралась в еде. И в вине. И в людях. Сразу видела, кто чего стоит. У неё нюх был.
Наташа молча ковыряла вилкой салат, который казался ей сделанным из ваты. Каждое упоминание Аллы было как тычок раскалённой иглой. Она чувствовала себя самозванкой, бледной тенью, которую привели на суд и сравнивают с ослепительным оригиналом.
— А ты, Наташа, кем работаешь? — вдруг спросила Светлана Ивановна, впиваясь в неё взглядом. — Я инженер-проектировщик в строительной компании, — ровным голосом ответила Наташа. — Инженер? — свекровь скривила губы. — Пыльная работа, небось. Вся в чертежах. То ли дело Аллочка. У неё свой салон красоты был. Всегда с иголочки, маникюр, укладка. Женщина должна быть украшением мужа, а не синим чулком в каске.
— Мама, перестань! — взорвался Пётр, стукнув вилкой по тарелке. — Наташа — прекрасный специалист, её ценят на работе! И она самая красивая женщина на свете! Что за сравнения унизительные ты устроила?
Светлана Ивановна тут же схватилась за голову и жалобно застонала. — Ой, всё, всё! Сразу кричать! Давление подскочило, голова раскалывается. Нельзя старому человеку и слова сказать в собственном доме. Я же из лучших побуждений. Я же за тебя, сынок, переживаю. Чтобы жизнь у тебя сложилась. Одну ошибку ты уже совершил…
Она бросила многозначительный взгляд на фотографию с Аллой. Наташа поняла намёк: развод с «королевой» был ошибкой. А она, Наташа, видимо, ошибка номер два.
— Какую ошибку? — не выдержала она. Голос прозвучал громче, чем она хотела. — Петя мне рассказывал, почему они развелись.
Светлана Ивановна посмотрела на неё с ядовитой усмешкой. — Мало ли что мой сын тебе наплёл, чтобы втереться в доверие. Аллочка была женщина с запросами, да. А какой бриллиант не требует дорогой оправы? А Пете моему нужна была тихая гавань. Вот он и нашёл… заводь.
Ужин превратился в кошмар. Наташа почти ничего не ела. Пётр сидел мрачнее тучи, периодически огрызаясь на мать. Та же, чувствуя свою власть, наслаждалась произведённым эффектом. Она рассказывала о соседях, о жильцах дома, где работала консьержкой, перемывая всем косточки и выставляя себя главной хранительницей порядка и морали.
— Вот Верка из тридцать пятой, — вещала она, — мужика привела. А у него глаза бегают. Я ей сразу сказала: «Верка, он альфонс!» Не послушала. А я ведь как в воду глядела! Через месяц он у неё все сбережения вытянул и пропал. А я ведь предупреждала! У меня глаз намётанный.
Наташа слушала и понимала, что эта женщина — не просто злая. Она была профессиональным манипулятором и интриганкой, для которой чужая жизнь — это сериал, а она в нём — главный режиссёр. И теперь она начала режиссировать их с Петей жизнь.
Когда они, наконец, встали из-за стола, Наташа чувствовала себя выжатой как лимон. — Спасибо за ужин, Светлана Ивановна, — выдавила она. — Нам пора.
— Уже уходите? — свекровь изобразила удивление. — А тортик? Я даже чайник не поставила. Аллочка всегда до последнего сидела, мы с ней так задушевно болтали…
Пётр, не говоря ни слова, взял Наташу за руку и решительно повёл в прихожую. — Мы пойдём, мама. Спокойной ночи.
— Ну, идите, идите, — донеслось им в спину. — Счастья вам, или что там у вас. Только помни, сынок, мать плохого не посоветует.
В машине Пётр молчал, крепко сжимая руль. Наташа смотрела в окно на пролетающие огни ночного города и беззвучно плакала. Слёзы обиды и бессилия катились по щекам.
— Наташ, ну не плачь, — наконец сказал он глухим голосом. — Я поговорю с ней. Я всё решу. — Что ты решишь, Петя? — она повернулась к нему, её лицо было мокрым. — Ты не смог поставить её на место там, в её квартире. Она делала всё, чтобы меня унизить, а ты… ты просто просил её перестать.
— А что я должен был сделать? Устроить скандал? Хлопнуть дверью? Она моя мать! У неё и так здоровье слабое, вечно с давлением мучается.
— Здоровье? — горько усмехнулась Наташа. — Ты правда веришь в её головные боли по заказу? Она схватилась за голову ровно в тот момент, когда ты начал меня защищать! Это же чистая манипуляция, Петя! Она играет тобой, а ты не видишь!
— Ты её не знаешь, — упрямо повторил он. — Она не такая. Она просто… переживает за меня. По-своему.
— По-своему? — в голосе Наташи зазвенел металл. — Её «переживания» — это яд, который она будет капать в нашу жизнь каждый день! «Аллочка была лучше». Я эту фразу до конца жизни не забуду! Она с самого начала объявила мне войну. И если ты не будешь на моей стороне, я эту войну проиграю. А вместе со мной и мы с тобой.
Они подъехали к своему дому. Пётр заглушил мотор. В тишине салона его дыхание казалось тяжёлым. — Я люблю тебя, — сказал он, повернувшись к ней. — Больше всего на свете. И я не дам её в обиду. Слышишь? Я разберусь.
Он обнял её, и Наташа уткнулась ему в плечо, всё ещё всхлипывая. Она хотела ему верить. Но где-то в глубине души шевелился холодный страх: а сможет ли он? Сможет ли противостоять этой женщине, которая привыкла быть центром его вселенной?
Следующие несколько недель превратились в тихий ад. Светлана Ивановна не унималась. Она звонила Пете каждый день, а то и по нескольку раз. Наташа, находясь рядом, слышала обрывки разговоров.
— Сынок, ты поел? А что ты ел? Наташа твоя суп сварила? А то Аллочка такие борщи варила, наваристые, с пампушками… — и дальше следовал подробный рецепт борща от Аллочки.
— Сынок, у тебя рубашка мятая была вчера. Что, Наташа погладить не успевает? Аллочка, бывало, все рубашки на неделю вперёд нагладит, крахмальным воротничком к воротничку, в шкафу идеальный порядок…
Пётр терпеливо отбивался: «Мама, всё в порядке», «Мама, Наташа прекрасно готовит», «Мама, мы сами разберёмся». Но после каждого такого разговора он становился раздражённым и молчаливым. Яд действовал.
Однажды вечером, когда они собирались в театр, раздался звонок. Пётр взял трубку. Наташа, уже одетая, в новом платье, которое специально купила для этого вечера, видела, как вытягивается его лицо.
— Что? Опять? Сильно болит? Таблетки пила? Да, конечно… Нет, не занят… Сейчас приеду.
Он положил трубку и виновато посмотрел на Наташу. — У мамы приступ. Голова раскалывается, говорит, сейчас «скорую» будет вызывать. Просит приехать.
Наташа молча смотрела на него. Всё внутри неё похолодело. — Петя. У нас билеты. Мы не были в театре полгода. — Я знаю, родная. Но я не могу её бросить. Вдруг ей и правда плохо? Я быстро. Сгоняю, укол сделаю и вернусь. Мы успеем ко второму акту.
— Не успеем, — отрезала она. — И ей не плохо. Она просто узнала, что мы куда-то идём. Откуда? Ты ей говорил? — Да, утром звонила, я и сказал, что мы в театр идём… — Вот и всё! — Наташа всплеснула руками. — Она не могла допустить, чтобы нам было хорошо! Чтобы у нас был свой вечер! Это её способ контроля, ты не понимаешь?
— Наташа, прекрати! — повысил голос Пётр. — Это моя мать! Я не могу рисковать её здоровьем из-за твоих подозрений!
— А нашей семьёй ты рисковать можешь? — крикнула она в ответ. — Нашим вечером, нашим настроением, нашими отношениями? Она всегда будет на первом месте, да? Всегда! Её каприз, её мнимая болезнь важнее, чем мы!
Они стояли посреди комнаты и кричали друг на друга. Красивый вечер был безвозвратно испорчен. Пётр, злой и дёрганый, схватил ключи от машины. — Я должен ехать. Мы поговорим потом.
Он ушёл, хлопнув дверью. Наташа осталась одна в пустой квартире. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина в красивом платье, с испорченным макияжем от слёз. Она медленно стянула с себя ставшее ненавистным платье, бросила его на пол и, свернувшись калачиком на диване, зарыдала в голос. Она поняла, что Пётр не разберётся. Он в ловушке. И он затягивает в эту ловушку и её.
Через полтора часа он вернулся. Тихий, подавленный. — Как она? — безразлично спросила Наташа, не поворачивая головы. — Нормально. Я приехал, она лежит, стонет. Сделал укол, посидел с ней. Она мне всё про Аллочку рассказывала, как та за ней ухаживала, когда она болела…
— Разумеется, — язвительно бросила Наташа. — …а потом, когда я собрался уходить, она вдруг говорит: «Ой, а что это я лежу, надо бы пойти подъезд проверить». Встала и пошла на свой пост консьержки. Как будто ничего и не болело.
Он сел рядом с ней на диван. В его голосе звучало недоумение и запоздалое прозрение. — Наташ… ты, кажется, была права.
Наташа молчала. Она была слишком опустошена, чтобы чувствовать удовлетворение от его слов.
— Что будем делать, Петя? — тихо спросила она. — Так не может продолжаться. Я не железная. Ещё пара таких выходок, и я просто соберу вещи. Я люблю тебя, но я не могу жить на поле боя.
Пётр взял её лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. — Нет. Никуда ты не уйдёшь. Это наш дом. И наша жизнь. Я поговорю с ней. Серьёзно. Раз и навсегда. Завтра же поедем и всё решим. Вместе.
Он говорил решительно, и в его глазах была сталь, которую Наташа видела очень редко. Она с надеждой посмотрела на него. Может быть, это и есть тот самый переломный момент? Может, он наконец-то готов повзрослеть и отрезать пуповину?
— Хорошо, — кивнула она. — Вместе.
На следующий день они приехали к Светлане Ивановне без предупреждения. Она сидела на своём посту — за маленьким столиком у входа в подъезд, — и оживлённо беседовала с какой-то соседкой. Увидев их, она сделала страдальческое лицо.
— Ой, детки, приехали. А я тут еле сижу. Голова ещё с ночи чугунная, но работу бросить не могу. Кто, кроме меня, за порядком присмотрит?
Пётр, не дав ей развить тему, сказал твёрдо: — Мама, пойдём в квартиру. У нас серьёзный разговор.
Выражение лица свекрови мгновенно изменилось. Оно стало жёстким и колючим. Она поняла, что это не визит вежливости. Молча встав, она повела их наверх.
В квартире она села в своё любимое кресло, сложив руки на груди. Боевая поза. — Ну, слушаю вас. Что за срочность? Опять эта тебя надоумила? — она кивнула на Наташу.
— Мама, никто меня не надоумил, — начал Пётр, стараясь говорить спокойно. — Я пришёл сказать, что мы с Наташей — семья. Она моя жена. И я требую, чтобы ты относилась к ней с уважением.
— С уважением? — фыркнула Светлана Ивановна. — А она заслужила уважение? Что она сделала? Пришла на всё готовенькое. А Аллочка…
— Хватит про Аллочку! — перебил её Пётр. — Аллочки нет в моей жизни уже пять лет! Есть Наташа! И я не позволю тебе её оскорблять и унижать! Ни постоянными сравнениями, ни твоими мнимыми болезнями, которые ты выдумываешь каждый раз, когда мы хотим побыть вдвоём!
Светлана Ивановна ахнула, схватившись за сердце. — Мнимыми? Сынок, ты это говоришь родной матери? Которая жизнь на тебя положила? Да у меня сердце сейчас разорвётся! Это всё она! — она ткнула пальцем в Наташу. — Она тебя против меня настраивает! Ведьма! Приворожила моего мальчика!
— Светлана Ивановна, никто никого не привораживал, — вмешалась Наташа, её голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Мы просто любим друг друга и хотим жить своей жизнью. Мы не просим вас меня любить. Мы просим просто не мешать нам.
И тут маска окончательно слетела. Лицо свекрови исказила неприкрытая злоба. Она вскочила с кресла, её маленькие глазки метали молнии. Она смотрела только на Наташу, будто Петра и не было в комнате.
— Не мешать?! Ты пришла в нашу семью, чтобы указывать мне, как жить? Ты, серая мышь, пустое место! Да ты Аллочке в подмётки не годишься! Она была орлица, а ты… мокрица! Я не позволю тебе разрушить жизнь моего сына! Я тебя выведу на чистую воду!
Она сделала шаг к Наташе, выставив вперёд палец, как копье. Пётр заслонил жену собой.
— Мама, остановись! Ты переходишь все границы!
Но Светлана Ивановна уже не слышала его. Вся её накопившаяся ярость, вся ненависть к той, что заняла место обожаемого (пусть и в её воображении) идола, выплеснулась наружу. Она смотрела на Наташу с такой издёвкой, с таким презрением, что у той похолодело внутри.
— Прочь! — выкрикнула свекровь пронзительно, с какой-то злорадной усмешкой. — Прочь, Наташка, пока цела!