Книжный магазин пах старыми страницами и новыми надеждами. Я стояла перед полкой с классической литературой, проводя пальцем по корешкам — Толстой, Достоевский, Тургенев. За моей спиной вздыхала пожилая продавщица, явно не одобряя мой выбор джинсов с прорехами и фиолетовые пряди в волосах.
— Молодая женщина, — ее голос звучал как скрип несмазанной двери, — вам помочь с выбором? Может, "Преступление и наказание"? Или "Война и мир"?
Я сжала в руках томик японских хайку, который пришла купить.
— Спасибо, нет.
— Как можно не любить русскую классику? — она качала головой, поправляя очки на переносице. — Это же основа духовности!
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди закипает знакомая злость.
— В двенадцать лет я плакала над "Гранатовым браслетом", — сказала я тихо. — А в четырнадцать выучила наизусть половину Паустовского. Теперь мне это неинтересно.
Продавщица округлила глаза, как будто я призналась в каннибализме.
— Ну что ж, — она презрительно сморщила губы, — видно, молодежь совсем деградирует.
Я расплатилась за хайку и вышла на улицу, где осенний ветер тут же запутал мои фиолетовые пряди.
Литературный клуб собирался в подвальчике старой библиотеки. Я пришла с опозданием — на лестнице встретила однокурсника, и он двадцать минут рассказывал о новой постановке "Евгения Онегина".
— Ты просто обязана сходить! — он хватал меня за рукав. — Это же гениально!
— Я не люблю оперу, — осторожно сказала я.
Его лицо исказилось, будто я плюнула ему в душу.
— Как можно не любить...
Я не дослушала, нырнув в дверь. Внутри уже шло обсуждение — сегодня разбирали "Преступление и наказание".
— Раскольников — это символ мятежной души! — восторженно говорил долговязый юноша в очках.
Я пристроилась в уголке, листая купленные хайку.
— А что думает наша гостья? — внезапно спросил ведущий, указывая на меня.
Все повернулись. Я почувствовала, как краснею.
— Мне... не нравится Достоевский, — выдохнула я.
В комнате повисла тишина.
— То есть как?! — взвизгнула девушка в платье в горошек. — Это же гений!
— Для меня его произведения — как операция без наркоза, — я сжала книгу так, что пальцы побелели. — Слишком много боли, слишком нарочито.
— Ты просто не доросла, — фыркнул парень с бородкой.
Я встала, чувствуя, как дрожат колени.
— В четырнадцать лет я прочла всего Достоевского. Специально. Чтобы понять. И решила больше не мучить себя.
Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что с верхней полки посыпались книги.
Дома я налила себе чаю и уставилась в окно, где дождь начинал стучать по стеклу. На полке пылился мой детский томик Паустовского — потрепанный, с пожелтевшими от времени закладками. Я открыла его на случайной странице — "Телеграмма".
И вдруг вспомнила.
Как в двенадцать лет я рыдала над этой историей. Как потом неделю ходила с опухшими глазами. Как пыталась писать похожие рассказы в тетрадку с единорогами.
Теперь эти строки оставляли меня равнодушной.
Я захлопнула книгу и отшвырнула ее на полку.
— Ты пойдешь с нами на "Лебединое озеро"? — подруга звенела в трубку. — У меня есть лишний билет!
Я закусила губу.
— Спасибо, но нет. Я не люблю балет.
— Как можно не любить балет?! — ее визг чуть не пробил барабанную перепонку. — Это же...
— Искусство, да, — я закончила за нее. — Знаешь, меня водили на балет с пяти лет.
— И что?
— А то, что в десять я познакомилась за кулисами с балериной. Она снимала пуанты... — я замялась, вспоминая те искривленные, в кровавых мозолях пальцы. — После этого я не могу смотреть на балет, не думая о цене каждого па.
В трубке повисло молчание.
— Ты просто не понимаешь высокого искусства, — наконец сказала подруга и бросила трубку.
Я опустила телефон, глядя на свое отражение в окне — искаженное каплями дождя, размытое.
На следующее утро я пришла в маленький книжный на окраине города. Здесь не было осуждающих взглядов — только пожилой продавец, который кивнул мне и продолжил читать.
Я бродила между стеллажами, пока не наткнулась на полку с современной японской прозой.
— Хороший выбор, — раздался голос за спиной.
Я обернулась. Передо мной стоял парень лет двадцати пяти с томиком Борхеса в руках.
— Спасибо, — я осторожно улыбнулась.
— Тоже не выношу, когда навязывают вкусы? — он показал на мою фиолетовую прядь.
Я рассмеялась.
— Особенно когда называют тебя бескультурной за собственное мнение.
— О, — его глаза блеснули, — значит, вас тоже достали ценители "истинного искусства"?
Мы разговорились. Оказалось, он терпеть не может Чайковского, но обожает шумовой рок. Что ненавидит Толстого, но зачитывается научной фантастикой.
— Знаешь, — он взял с полки книгу и протянул мне, — попробуй. Это не классика, но...
Я прочла название — "Кухня" Бананы Ёсимото.
— Спасибо, — я взяла книгу, чувствуя, как что-то в груди разжимается.
На кассе продавец упаковал мои покупки в коричневую бумагу, даже не взглянув на названия.
— Приятного чтения, — он улыбнулся.
Я вышла на улицу, где дождь уже закончился, и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. В кармане звенел телефон — наверное, подруга звала на балет.
Я выключила его и открыла новую книгу.