Тишину воскресного вечера в квартире Павла и Елены разорвал звонок домофона.
На экране сияло знакомое, чуть возбужденное лицо Тамары Святославовны, матери Елены.
- Доченька, родная! Открывай, это мы! – голос женщины зазвучал как фанфары, предвещающие бурю.
Елена обменялась с Павлом быстрым взглядом – планы на тихий ужин вдвоем таяли на глазах.
- Мама? Мы не ждали... – начала дочь, открывая дверь.
Однако Тамара Святославовна, в ярком платье и с огромной сумкой, похожей на саквояж фокусника, уже вплывала в прихожую.
За ней неловко протискивался дядя Коля с гитарой и тетя Люда с коробкой пирожных.
- Скучно нам стало, милые, решили вас навестить! – объявила мать, поцеловав дочь в щеку и оставляя на ней яркий отпечаток помады.
Павел, натянуто улыбаясь, помогал гостям размещаться. "Как... неожиданно приятно", – пробормотал он.
То, что началось как спонтанный визит, быстро превратилось в шумное застолье.
Пирожные были лишь стартом. Тамара Святославовна, хозяйничая на кухне с энергией торнадо, залезла холодильник.
- Ой, какие деликатесики! – воскликнула она, выставляя на стол банку черной икры ("На годовщину отложили", – промелькнуло в голове у Павла), кусок дорогого сыра с плесенью и испанский хамон, висевший в специальном держателе. - Давайте угощаться, родные! Чего добру пропадать?
- Мама, это мы ведь отложили, - Елена попыталась вставить слово, но ее голос потонул в шумном одобрении родни.
Дядя Коля заиграл на гитаре, тетя Люда пустилась в пляс, а Тамара Святославовна щедро намазывала икру на хлеб.
Прошли часы. Гости, наконец, насытившись, спев несколько песен под гитару и громко пообсуждав всех знакомых, собрались уходить.
- Ну что же, пойдемте, а то Павлик устал, наверное, – сказала Тамара Святославовна, поцеловав сконфуженную Елену в лоб. - Спасибо за теплый прием, родненькие! Как у вас уютно!
Тетя Люда одобрительно кивнула, оставляя на скатерти след от варенья, а дядя Коля пошатнулся, поправляя гитару в пороге.
Когда дверь за гостями закрылась, наступила тишина. Павел медленно прошел из прихожей в гостиную.
Картина была удручающей: крошки повсюду, пятна вина на линолеуме, пустые бутылки под столом, гитарные медиаторы на диване, а на журнальном столике... лежал платок, забытый тетей Людой, которым она вытирала слезы.
Елена растерянно посмотрела на разгром. Павел молча направился на кухню и открыл холодильник.
Полки, еще утром ломившиеся от специально купленных к их с Еленой маленькому празднику изысков, теперь были почти пусты.
От икры осталось лишь темное пятно на дне банки. От сыра – крошки и обертка. Хамон был срезан до самого основания держателя.
Даже дорогое оливковое масло с трюфелем стояло с явно пониженным уровнем.
Павел вздохнул и закрыл дверцу холодильника. Он повернулся к Елене, которая робко заглянула на кухню, готовая начать уборку.
Его лицо было усталым, а в глазах стояло не столько гнев, сколько глубокая обида и разочарование.
- Елена, – сказал он тихо, но очень отчетливо, – твоя родня...
Павел сделал паузу, словно подбирая слова, достаточно емкие, чтобы выразить весь масштаб произошедшего.
- Твоя родня не только устроила в квартире беспорядок, который теперь придется разгребать полночи... - он снова замолчал, глядя на пустоту холодильника за своей спиной, - ...но и подъела все наши деликатесы. Все, до последней крошки!
Елена взглянула на холодильник, потом на лицо мужа. Она хотела оправдаться, сказать что-то вроде "Они же не со зла, мама просто хотела угостить...", но вид абсолютно опустошенных полок и выражение Павла, заставили ее лишь тихо вздохнуть.
Женщина потупила взгляд, ее пальцы нервно сжали край дверного косяка.
– Они просто... они не подумали, Паша, – наконец прошептала она дрожащим голосом. – Мама всегда такая... щедрая, хлебосольная. Ей кажется, что угостить гостей самым лучшим – это...
– Это что, Елена? – Павел перебил ее.
Он не повышал тона, и от этого его слова звучали еще весомее. Он шагнул ближе, оторвавшись от зияющей пустотой дверцы холодильника.
– Это нормально? Ворваться без предупреждения? Устроить погром? И сожрать то, что было куплено не для них? То, что мы с тобой откладывали на наш особенный вечер? Нашу маленькую годовщину, о которой ты, кстати, сама ей в прошлый раз проболталась?
– Я не... я не думала, что они... – начала беспомощно Елена.
– Вот именно, Лена. Ты не думаешь! – Павел провел рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости и разочарования. – Ты не думаешь о нас и о наших планах. Твоя мать считает эту квартиру продолжением своей гостиной, а наш холодильник – своим буфетом! И ты... ты просто стоишь и смотришь, как всегда, а потом оправдываешь: "Она же не со зла, она же добрая".
Он подошел к столу, где еще валялись крошки от дорогого сыра, и с силой провел ладонью по поверхности, сметая их на пол.
Жест был резким, выражавшим всю накопившуюся ярость и отчаянное бессилие.
– Добрая? Доброта – это когда уважают чужое пространство, Елена! Доброта – это когда звонят перед визитом! Доброта – это когда не опустошают чужой холодильник дочиста, не спрашивая! То, что сделала твоя мать и ее компания сегодня – это чистый эгоизм и неуважение к тебе, ко мне и к нашему дому!
Елена почувствовала, как по щекам покатились горячие слезы. Не от злости на мужа, а от стыда и осознания правды в его словах.
Она видела следы варенья на скатерти, забытый платок тети Люды, пустые бутылки, которые были доказательством полного игнорирования их частной жизни.
– Я знаю... – выдохнула она срывающимся голосом. – Знаю, Павел. Это ужасно. Я... я в ужасе от этого бардака и от холодильника... мне так жаль.
– Мне не нужно твое "жаль" и "стыдно", Лена! – мужчина повернулся к ней, и в его глазах, наконец, вспыхнул тот самый сдержанный до этого гнев. – Мне нужно, чтобы ты наконец действовала и защитила нас, нашу семью! Чтобы ты поговорила с матерью и объяснила ей правила. Не "пожалуйста, мамочка, в следующий раз предупреди", а "без звонка за сутки – дверь не откроется"! И чтобы она поняла раз и навсегда: наше – это наше, а не общий котел для ее родни!
Елена закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от рыданий. Слова мужа попадали точно в цель.
– Я... я не знала, что это так тебя задевает... до такой степени, – прорыдала она.
– Задевает? – Павел горько усмехнулся. – Лена, это не просто "задевает". Сегодня они съели нашу икру и хамон. Завтра... завтра они "случайно" сольют наши планы, наши мечты, наше право на тишину и личное пространство, потому что для них это не имеет значения...
Павел отвернулся и взял в руки веник, стоявший в углу. Жест был символичным – начинать уборку.
Однако его спина, прямая и напряженная, говорила о другом: он ждал не уборки квартиры, он ждал решения.
– Если ты сама не можешь решить эту проблему, давай ее решу я? Прямо сейчас позвоню теще и скажу все, что думаю о ее наглости...
– Я сама! – коротко ответила Елена и взяла в руки свой телефон. – Привет еще раз, мама. Нам нужно серьезно поговорить. Нет, не завтра, а сейчас. Ты спрашиваешь, о чем? Нет, не о том, как хорошо играет и поет дядя Коля и не о тете Люде... Да, она у нас забыла свой грязный платок... Я хочу поговорить о том, что произошло сегодня вечером...
Павел, стоявший спиной к ней с веником в руках, замер. Он не обернулся, но его плечи чуть расслабились.
– Что мне не понравилось? То, что ты пришла без всякого предупреждения, причем не одна, и то, что ты залезла в холодильник и взяла без спроса все, что посчитала нужным. Все это стоит денег... нет, мне не жалко! Точнее, не настолько сильно, но я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня и Паши, командовал в нашем доме. Что значит, я резко изменилась? Я давно хотела тебе об этом сказать! Это некрасиво и неприлично! Что именно? Ну, например, то, что ты лезешь в наш холодильник без спроса. Я же не делаю так, когда прихожу в твой дом.
Разговор с дочерью не пришелся Тамаре Святославовне по душе. Она была удивлена поведением Елены, которая ранее всегда молчала, поэтому тут же решила, что всему виной Павел, который, по ее мнению, был сегодня явно не в настроении.
– Ладно, я приду в воскресенье, тогда и поговорим, - мать открыто показала дочери, что считает их разговор чем-то не стоящим ее внимания.
– Нет, мама, мы поговорим сейчас. Ты знаешь, на какую сумму ты накормила своих гостей?
– О, может, ты мне еще и счет выставишь? - с усмешкой спросила Тамара Святославовна.
– Могу и выставить! - ехидно ответила Елена. – Мы покупали деликатесы для себя. На крайний случай, могли бы и тебе предложить, но кормить дядю Колю и тетю Люду ими... нет, это уже какой-то перебор.
– Ничего страшного, не обеднеете. Не вам, как говорится, с такими зарплатами жаловаться, – язвительно проговорила женщина.
– С такими зарплатами? С какими? Мы половину отдаем на оплату ипотеки, – повысила голос дочь.
– Ну все равно не чета нашим пенсиям. Поэтому некрасиво жадничать. Дядя Коля и тетя Люда впервые в своей жизни поели хамон и настоящую черную икру, а не ту, что стоит по 95 рублей за баночку. Им хотя бы будет, о чем вспоминать тоскливыми вечерами, – с осуждением произнесла Тамара Святославовна. – Ладно, я тебя услышала и поняла, что у меня жадная дочь и зять.
В этот момент Елена поняла, что наконец-то достучалась до матери, и та ее услышала.
Однако в воскресенье в дверь снова позвонили. На пороге стояла Тамара Святославовна, а за ее спиной - и несколько подружек.
– Нам сегодня некогда! – проговорил Павел и захлопнул дверь перед носом тещи.
Спустя пару секунд женщина снова постучала, однако ей никто не открыл. Она стала звонить, но на звонок никто не ответил.
Помявшись по ту сторону двери, Тамара Станиславовна вместе с подругами удалилась восвояси.
Однако прислала Елене кучу гневный сообщений, в которых обвиняла дочь и зятя в жадности и подлости.