— Ну, что, теперь вы, наверное, меня выгоняете? — спросила Валентина Ивановна, устраиваясь на диване так, чтобы обязательно поставить свою сумку на самое видное место.
— Мам, ну что ты начинаешь? Просто мы с Артёмом хотели бы, чтобы у тебя свой угол был, не на три месяца, а уже всерьёз, — Лена зажала ложку между пальцами и постаралась улыбнуться.
— Конечно. У них теперь и кухня новая, и ванна, и даже балкон. А я, как известно, всё порчу, мешаю, шумлю и вообще... — голос Валентины Ивановны затих, а потом снова вспыхнул: — А помнишь, как я с тобой в новом году по магазинам ходила? Всегда ты у меня всё просишь, а как дело доходит — сразу неудобно становится.
Артём бросил взгляд на Лену: мол, твоя мама, разбирайся.
Лена подумала, что если бы было просто, она бы сто раз уже всё объяснила. Но давай попробуй объяснить человеку, который с порога напоминает о долгах, которых никто не брал.
Всё началось, когда они с Артёмом умудрились обменять свою двушку с тараканами на свеженькую трёшку — чудо авантюризма, родственники хором крутили пальцем у виска. Главное — свой угол для сына: теперь у Мишки целая комната, пусть и с панельными стенами. Да и Валентина Ивановна тогда вздохнула: «Вот бы мне так».
А теперь вот бы ей, собственно.
— Мам, ну это же временно. Мы ж сразу говорили, что даём тебе передышку. — Лена держалась за край стола, будто тот мог спасти.
— Передышку? Да у меня вообще никогда жизни не было, — с вызовом сказала Валентина Ивановна. — Детей поднимай, мужа хорони, теперь вот ваши ремонты терпеть. Я, между прочим, своей трёшкой могла бы поделиться, но Петруха же более нуждающийся, ага?
Она снова напомнила про Петра, младшего брата Лены, который «мамину квартиру» получил в наследство раньше всех, потому что «с женой в тяжёлых условиях». Аргументы каждый раз новые: то Пётр болеет, то жене его таблетка нужна дорогая.
В этот момент у Лены в голове разом всплыли все эти бесконечные разговоры. Мать приезжает на «два дня», но сразу перетягивает одеяло: да вы неблагодарные, да мыши у вас бегают, да ремонт не ахти, да вообще...
Что-то щёлкнуло.
— Мам, а ты не думала, что мы с Артёмом… ну… тоже люди? — Лена выдохнула. Голова наполнилась ватой.
— А ты не думала, что я мать? — Валентина Ивановна перекрестила руки. — Я за вас жизнь отдала. Кто утюги выкупал из ломбарда? Кто ночью к врачу бегал? А теперь даже полежать спокойно негде…
Артём нервно рассмеялся:
— Это началось опять про утюги?
— А ты не вмешивайся, — буркнула Валентина Ивановна. — Ты у меня в доверии не ходишь.
В этот момент Мишка выскочил из комнаты в одних трусах и кричит:
— Мама, а бабушка опять мой планшет спрятала!
Вот тут Лена не выдержала:
— Мам, ну честно, зачем?
— А что? Сидит, глаза портит. Андрюша (Петя её муж) своим детям даже компьютера не покупал.
Артём подошёл к Лене вплотную, шепчет:
— Ну и что теперь? Опять все по-старому?
— Всё, не могу, — Лену качает на месте, как лодку на волне.
Она собирает вещи матери в её же сумку. Валентина Ивановна с загадочной улыбкой начинает хлопать себя по карманам:
— Да ещё ключ мой не забывай, я его всё равно не отдам. А то знаем мы вашу самостоятельность.
Комната гудит от напряжения. Никто не двигается. Только Мишка, который вдруг садится рядом с бабушкой и говорит:
— А я тебя люблю.
— Вот видишь, — моментально разворачивается Валентина Ивановна, — хоть кто-то во мне души не чает.
Диалог заходит в тупик. Повисает пауза.
Лена пытается вспомнить, когда началось это чувство, будто за ней всегда кто-то наблюдает, тянет, дёргает за рукав: «мама, ты должна». Должна. Должна.
— Я не железная, — думает Лена, — и что вообще значит быть хорошей дочерью? Всё время уступать? Оставлять любимого без поддержки? Закрывать глаза, когда обижают твоих детей, потому что «ты должна»?
— Если маму обидеть, она потом год будет не разговаривать, — шепчет внутренний голос. — Ну а если себя всё время обижать — кто тебя потом пожалеет?
В груди жгучая обида.
В голове тревожный автобус: «Судьба у меня такая», «Ты обязана», «Я ради тебя на всём экономила»… А где, собственно, были её желания? Почему тревожно брать лишний кефир, казалось бы — для кого же жить, если не для себя?
Скрипнула дверь — звонок. На пороге — соседка Галина Павловна, с пирогом в руках.
— Девочки, что тут у вас? Такой шум, будто драка.
— Мамку выгоняют, — с удовольствием заявляет Валентина Ивановна. — На улицу меня, старушку, на мороз.
Галина Павловна усмехается:
— Ой, Валентина, хватит драматизировать. Я вон двадцать лет с сыном живу, только хуже всем делаю. Может, тебе тоже отдельную квартиру поискать, раз такая самостоятельная?
Валентина Ивановна аж присела:
— Как отдельную?
— Да так. Сейчас таких, как вы, вся улица сдаёт, по дешевле. Я помогу, если хочешь.
Молчание. Потом бабушка смотрит прямо на Лену:
— Ты меня правда хочешь выгнать?
Лена выдыхает сквозь сжатые зубы:
— Я хочу, чтобы ты жила там, где тебе будет спокойно. Где не надо будет внуку планшет прятать, а мне — свой угол защищать.
Артём обнимает Лену за плечи.
— Мы не враги тебе, мам. Просто не хотим, чтобы любовь превращалась в борьбу.
Валентина Ивановна рывком поднимается с дивана, хватается за сумку:
— И не надейтесь, что я вас забуду! — но глаз уже не такой грозный.
Мишка подходит к бабушке.
— Пусть ты будешь жить рядом. Только не ругайся, ладно?
Вечером Лена лежала с закрытыми глазами и дышала тяжело. Голова, как бывало в детстве, гудела от мыслей: «А вдруг я плохая дочь?»
Потом вдруг стало легче. Как будто груз сняли с плеч.
— Нельзя всю жизнь жить чужими ожиданиями, — подумала Лена. — И мама, и Артём, и Мишка — все чего-то хотят. Но ведь я тоже человек.
Она представила, как завтра Валентина Ивановна расскажет подруге по телефону — ах, неблагодарные, выжили родную мать. Но в этот раз — какая разница?
В дверь постучал Артём. Молча сел рядом.
— Ты сегодня молодец, — сказал тихо.
— А если мы теперь с мамой враги?
— Да нет. Просто вы теперь честные.
Лена засмеялась: впервые за месяц по-настоящему. Потому что вдруг стало очень смешно: как же легко манипулировать чувством вины у тех, кто всегда старается не обидеть.
— Всё будет хорошо?
— Всё будет по-честному. А там видно будет.
Вот так, вроде бы обычный день. Ругались. Мирились. Принимали сложные решения. Неидеальные люди — но свои. В этом, наверное, и есть взрослость: услышать себя посреди чужих обид.